ЭроПроект

Не, ну ёлы-палы… Ну, вот кому надо взять и позвонить посреди сладкого сна про Машку? Кто такая Машка? О-о, это, блин, королева красоты средней школы № 45 города Электрокамни. Лет так тридцать назад.
- Капитан Платонов слушает, - привычно буркаю в трубку телефона, одновременно затягиваясь полуночной сигаретой.
- Лёха, спишь что ли? – слышу голос напарника. – А маньяк не дремлет. Давай, по коням, Голованов вызывает. Опять жмурик с запиской в кармане.

Ой, ёпрст. Третий за месяц. Их находили на скамейках автобусных остановок. В позе уставшего человека, присевшего отдохнуть. Тело расслабленно, руки сложены лодочкой на коленях. В карманах всегда лежала записка с идиотской считалочкой: «Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана. Буду резать, буду бить – всё равно тебе водить. 1:0».
Потом был счёт 2:0, сегодня, получается, 3:0.

А полковник уже меряет периметр кабинета нервной рысью. Нет, ну начальника понять можно - третий труп за месяц, за такое по голове в прокуратуре точно не погладят. И нам можно квартальной премии не ждать. А жаль. Хотелось ремонт на кухне начать.
- О чем говорит эта дурацкая записка? – раздраженно спрашивает Голованов. – У кого есть мысли по этому поводу?
- Он играет с нами в игру, - осторожно произносит Клименко.
- Спасибо, Дмитрий Леонидович, - тут же отзывается полковник, - без вас вовек бы не догадались мы, сирые и убогие. Тут даже трёх классов церковно-приходской хватит на то, чтобы это понять. Что за игра? Вы смогли ее понять?
Нам остается только пожать плечами. Никаких следов. Ни отпечатков пальцев, ни эпителия на убитом. Ровным счётом ничего, кроме тонкой полосы на шее с захватом со спины. Словно сидел себе человек, сложив на коленях ладони лодочкой, а сзади подошел к нему бестелесный невидимка и обвил шею гитарной струной. Это всё, что мы смогли выяснить. Камеры наблюдения? Да бросьте, в нашем депрессивном городке, медленно умирающем от выхлопов единственного завода горюче-смазочных материалов, только камеры наблюдения на остановках требовать. Скажите спасибо, что фонари по ночам включают.

Голованов томительно потирает висок.
- Связь между жертвами нашли? Должно быть что-то общее, должно.
- Ничего, - отвечает Клименко, - кроме того, что все мужчины. Разный возраст, социальное положение, места проживания. Убитые никогда не созванивались друг с другом и вряд ли контактировали.
Если маньяк выбирает жертв наобум, мы можем ловить его годами. А в нашем Захолупинске даже путёвой лаборатории нет, все экспертизы приходится в область отправлять.
- Может, женская месть? – осторожно вклиниваюсь я. – Нет, ну а чего? Все мужики. Может, какой местной красотке соли под хвост насыпали.
Полковник тут же оживает и утыкается пронзительным взглядом в лицо Клименко. На что тот начинает нервничать и ёрзать на стуле.
- Может, конечно, но только вряд ли. Первому убитому было шестьдесят лет. Второму – тридцать два. Последнему – сорок. Если это какая-нибудь красотка бедокурит, то слишком уж она неразборчива в связях.
- В любом случае эту версию надо проверить, - заканчивает Голованов, - тем более, что никакой другой у нас пока нет. Автобусные остановки по возможности взять под наблюдение.

***

Легко сказать «взять». Когда недобор в отделении больше половины, а молодежь валит отсюда пачками.
С одной стороны и взяться этому маньяку здесь неоткуда, а с другой – где еще, как не здесь, ему браться?
Записка эта дурацкая ещё. Что она означает?
Доспать бы остаток ночи, но нет. Сижу, как идиот, и складывают буквы в цифры, чтобы понять извращённую логику убийцы. Но, судя по всему, логикой здесь и не пахнет. А записка – просто насмешка над нами.
Уже под утро телефон разражается требовательным звонком. Димке Клименко тоже не спится. Видать, кумекает что-то, он у нас умный.
- Лёха, я тут подумал, а если это приезжий? Ну, приехал, сделал гадость и уехал.
Ох, Димыч, не говорил бы таких слов. Если этот душнила – заезжий гастролёр, то поймать его у нас шансов чуть больше, чем слетать на Луну. И никаких следов вокруг! Мы с Димкой места убийств лично на карачках все облазили с лупой. Ничегошеньки ровным счетом. Вернее, есть одна странность, мы ее пока так и не поняли. Следы ботинок ровно за спиной жертвы. Два отпечатка. Не цепочка следов, а два единичных следа. И никакого намека на заметание остальных.
Будто убийца аккуратно рухнул с неба, убил человека и так же филигранно улетел обратно. Бред? Бред.
- Кстати, пришла экспертиза по первой записке, - продолжает неугомонный Клименко, - чернила там какие-то странные. Головастики в лаборатории затрудняются сказать, на каком устройстве она была распечатана. И бумага какая-то не такая.

Час от часу не легче. Что они там, вообще, выяснили полезного?
- Ну, сказали, что ни отпечатков пальцев, ни пото-жировых, ни ДНК найти не удалось.
Ехали-ехали и приехали в полный тупик.

***
Наблюдение за остановками сняли через две недели. Убийства прекратились так же внезапно, как и начались с месяц назад. Счет 3:0 оказался финальным. Версия с общей красоткой на троих ловеласов потерпела ожидаемое фиаско. Никаких общих любовных связей у примерных семьянинов найти не получилось. Дело маньяка-невидимки медленно и верно превращалось в «глухарь».
- Как думаете, он остановился, или успокоился? – спрашивает нас Голованов на совещании.
- Скорее всего, поехал дальше по маршруту, - отвечает Клименко.
Версию о гастролёре он защищал с самого начала. Ну, и честно говоря, сейчас она кажется нам самой правдоподобной.
- Грех так говорить, конечно, - отзывается полковник, - но и слава Богу, если так. Нехай в другом городе его ловят. Платонов, все документы по делу подготовь, вдруг коллеги запросят.

Баба с возу – кобыле легче. Закрываем, сдаем в архив и спим спокойно.
Ровно до тех пор, пока опять же посреди ночи меня не поднимает тревожный звонок сотового.
- Алексей, - доносится голос полковника, - держи себя в руках.
А я еще спросонья. Из сна, в котором гонялся за оборотнем без погонов по ночным улицам. Я еще пытаюсь собрать мысли в кучу и рыскаю по тумбочке в поисках пачки сигарет.
- Твой отец, - продолжает Голованов, - его обнаружили час назад на автобусной остановке. Счет 4:0, Лёша. Прими мои соболезнования.

И рука с зажигалкой останавливается, не успев зажечь сигарету, которая падает из моего открывшегося рта. Когда фитиль нагревается, я невольно вскрикиваю от ожога и отбрасываю зажигалку в угол.
- Повторите, - прошу полковника, словно замороженный.
Но тот лишь вздыхает в ответ:
- Приезжай в отделение, Лёша. Только дождись Дмитрия, он тебя привезет. Не надо тебе сейчас за руль.
Надо! Мне много что сейчас надо. И в первую очередь – чтобы отец был жив. Я ведь хотел позвонить ему, хотел сказать, рассказать, повеселить шуткой. Хотел, но не успел.
Почему я не умею плакать? Даже в детстве никогда не плакал. Только закусывал губы, иногда до крови, и смотрел на обидчиков взъерошенным волчонком.
Сейчас бы зареветь белугой, выплескивая в слезах частички своей покрытой коростой души, чтобы проняло до печенок. А я лишь сижу истуканом, уставившись неподвижным взглядом в стену.
И очухиваюсь только когда дверной звонок раздирается от настойчивости.
- Лёха, ты в порядке? – с подозрением спрашивает напарник. – У тебя весь подбородок в крови.
Я даже не заметил, как прокусил губу почти насквозь. Воздух разом выходит из лёгких, и я опираюсь на косяк, стараясь унять сердце, которое гулко и часто бьётся где-то в горле.
Пока Клименко везет меня в отдел, думаю о месяце, который уже четвертый раз вышел из тумана. Об отце, который стал статистической жертвой безнадёжного дела. О волчонке внутри самого себя, который глотает немые слёзы, давясь утратой.
- Едем на место преступления, - каркаю мертвым голосом.
- Лёша, ты же понимаешь, что отстранен, - отзывается Ромка.
- Официально пока нет, - упрямо возражаю я, - официально ты везешь меня на опознание. Просто поедем в объезд.


Ничего. Как во всех остальных эпизодах ничего, кроме следов от обуви.
- Как он сюда приходит? – в который раз удивляется Клименко. – Должна быть цепочка следов, хоть убейся. Не с неба же он, действительно, падает.
Не с неба. Потому что небо молчит, и даже полная Луна стыдливо прячется за налитые снегом свинцовые тучи. Стоп. Луна.
- Дима, а ты не помнишь, в прошлые убийства тоже было полнолуние?
Клименко смотрит на меня как на идиота и неуверенно пожимает плечами.
- Да как-то мы об этом не задумывались. Но ты прав, надо проверить. А если так..
А если так, то стоит сделать запросы по всем психиатрам и практикующим психологам. Нашу больничку по душевнобольным закрыли лет пять назад, значит, надо затребовать архив из соседнего города, где пока еще сохранился дом терпимости. Если придется, я лично поеду туда и вытрясу там душу из каждого психа.
- Лёха, поехали, - окликает Клименко, - здесь ты уже ничего не найдешь, а Голованов скоро взорвётся.

***

Районный морг встречает меня мрачными стенами, покрытыми черной плесенью, и в дупель пьяным паталогом. Других кадров у нас нет, и вряд ли будет. Поэтому, и держат этого ханурика здесь.
- Готов? – нетвердым голосом спрашивает он и откидывает простыню с лица жертвы.
Первая же мысль – это не отец, Слава Богу. Потому что передо мной лежит лишь оболочка от отца, изломанная кукла с застывшей маской смерти на лице. Не слишком профессионально, капитан Платонов.
Местный пьянчуга уже готов накрыть тело серой хламидой, но меня что-то останавливает. Чего-то не хватает в общем облике такого родного лица. Какой-то мелочи, к которой привыкаешь настолько, что перестаешь её замечать. И лишь отсутствие этой мелочи заставляет нервировать, вызывая чувство неправильности.
Я склоняюсь к холодному лицу и начинаю осмотр. Перебирая седые волосы, натыкаюсь на пустоту за ухом.
- Слуховой аппарат где? – резко спрашиваю паталога.
К старости у отца сел слух, и без аппарата папа никогда не выходил из дома.
Растерянный алкаш делает недоумённый вид и разводит руками – мол, я не брал, начальник, на кой мне эта дрянь сдалась.

А по коридору морга навстречу мне уже несётся Клименко с ворохом новостей. Он послал запросы по всем клиникам, где ведут приемы психиатры и психологи, дозвонился до психбольницы соседнего города и потребовал утром медкарты всех пациентов и наблюдаемых, склонных к агрессии и маниакальному поведению. Потому что –да, прошлая серия убийств тоже прошла под полной Луной. И не исключено, что нас ожидает новый виток преступлений, который закрутит и так беспросветное дело в безнадёжную спираль.
- Дима, - останавливаю я его восторженную речь, - напомни - родственники убитых не говорили о том, что у жертв не хватает каких-то мелочей? Не слишком ценных, может, но привычных каких-нибудь.
Клименко кивает головой с такой готовностью, словно ждал вопроса.
- Трофеи маньяка, - подтверждает он мою догадку, - у первого пропала дешёвая зажигалка, у второго фотокарточка жены, а у третьего, не поверишь, конфеты. Он диабетиком был, в кармане всегда лежали конфеты. В желудке их не обнаружили, значит, сладость забрали. Но что нам это дает, Лёха? Ничего из этого нигде и никогда не всплывёт, это же ясно. А вот остановки под наблюдение опять приказали взять. И если повезет, мы возьмем убийцу следующей ночью.

Потому что мы, наконец, обнаружили еще одну связь, кроме дурацкой записки.

Я знаю, что Голованов должен меня отстранить. Потому что так положено, потому что так правильно. Но не всегда поступить правильно означает поступить верно. И меня не отстраняют, в отделение адский недобор квалифицированных кадров, часть из которых прямо сейчас отправляется на посты наблюдения.
- Запомни, Платонов, - предупреждает полковник, - ты работаешь над серией убийств, а не над убийством отца. Запомни это накрепко и… Словом, держи себя в руках, Лёша. Ну, нет у меня никого, кроме тебя и этого энергичного Клименко с шилом в заднице. Если я тебя отстраню, придется самому на осмотры выезжать, а мне здоровье не позволяет по сугробам ползать.

***

Следующую ночь мы с Клименко мёрзнем на автобусной остановке, мечтая выпить и согреться в тёплой постели.
Димка жалуется на то, что зачем-то попёрся в органы вместо того, чтобы пойти работать стоматологом, как отец. Сейчас бы спокойно спал у жены под бочком, а не пританцовывал от холода на покрытой вечным льдом остановке. И деньги всегда были бы, не пришлось бы шкулять до аванса у коллег. В Москве опера и следаки, говорят, жирно живут, не жалуются. А у нас что? Завод на ладан дышит, получку задерживают. Даже карманы обшарить не у кого. Там одни заплаты на заплате.
И так он мне надоедает своим нытьём, что я пропускаю беззвучную вибрацию сотового в кармане.
- Почему трубку не берёшь? – рявкает Голованов, когда я, наконец, достаю телефон на второй звонок.
Словом, обосрались мы со своим дежурством по полной. Ну, не мы лично, а другой пост. Но как? Дежурим по двое, чтобы наверняка.
- Срочно в отделение, - приказывает полковник.
Клименко первый срывается с места и на крейсерской скорости несётся к машине, припаркованной на другой стороне улицы во дворе пятиэтажки. Стоматолог, блин, недоделанный.

А в отделении, в кабинете, сидит потерявшийся от страха зелёный юнец из последнего пополнения. Его напарник – лейтенант Максимов лежит сейчас в морге, красуясь там свеженькой полосой от струны.
- Как?! – спрашивает Голованов, едва сдерживаясь. – Как это произошло? Ты что, отходил куда-то?
Нет, мотает пацан башкой, никуда не отлучался, вот вам крест. Стоял на посту как вкопанный. А что произошло – хоть убейте, не помнит. Помнит вспышку, запах озона, резкую головную боль и минутный обморок. А когда очухался, лейтенант уже сидел, сложив ладони лодочкой, и улыбался полной Луне.
И да, у Максимова пропал табельный пистолет. А вот это уже серьезно. А вот это уже грозит не просто лишением звёзд, а реальными сроками.
- Странный трофей, - рассуждаю я, - раньше это была ничего не значащая дребедень, вроде конфетки, а здесь – целый ствол с полным магазином. Преступник же должен понимать, что ствол – не зажигалка, его просто так не утаишь. Если применить, мы обязательно узнаем и выйдем на след. А если не применять, то зачем его забирать? Ради хвастовства? Но перед кем?

Клименко большими глотками допивает дрянной горячий кофе из автомата в коридоре и делает знак рукой, что у него есть версия. Мы терпеливо ждем, когда он наглотается этой отравы наполовину с цикорием, а парнишка на стуле тихонько, чтобы никто не заметил, вытирает выступившие слёзы. Но я замечаю. Замечаю и не собираюсь его успокаивать.
Наконец, местный умник отставляет картонный стаканчик и разворачивается к нам.
- Убийца не понимает ценности трофея, - докладывает Клименко в наши обескураженные лица.
- То есть как? – осторожно спрашивает полковник. – Как можно не понимать значения огнестрельного оружия? Тем более, табельного. Поясни свою мысль, пожалуйста.
- Охотно, - гордо приосанивается Клименко.
В общем, версия такова, что преступник хватает первое, на что наткнутся его злоумышленные руки. Не выбирает он какой-то специальный сувенир, а просто схватывает, не глядя, и испаряется. И пистолет схватил так же, не понимая, что это такое, зачем и для чего. И говорит это о том, что преступник – человек с полностью пустой башкой, абсолютный социопат и совершенно невменяем. И находиться он должен не на остановках по ночам, а в клинике под круглосуточным присмотром. И вот лично у него, Клименко, есть два подходящих кандидата на эту роль, которых он вычитал утром из присланных медкарт.
- Чёрти что, - в сердцах плюется Голованов, - но как версия – почему бы и нет? Платонов, Клименко, проверить этих двух типов на алиби во время убийств. Если они не в клинике, берите главврача за жабры и тащите сюда. Будем выяснять – почему его психи свободно разгуливают по городу и душат народ почем зря.
Хорошо, что нет времени на сон, а мы с Димкой, захватив две медкарты, мчим в соседний город.

***

Главврач, похожий на профессора Преображенского, выслушивает нас с каменным лицом. У меня закрадывается впечатление, что он нас вообще не слушает, а живет в своем каком-то мирке, где кто первый надел халат – тот и доктор.
- Это всё? – уточняет психиатр, когда Клименко заканчивает говорить. – Смею вас уверить, господа офицеры, что приехали вы совершенно зря. Интересующие вас личности находятся в клинике постоянно, как социально опасные субъекты. Мало того, они круглосуточно под медикаментозным воздействием. Поверьте, господа, они даже мочатся в утку, не то, что душить кого-то темной ночью. Но если не верите, можем пройти в палаты.

Конечно, мы не верим. Нам не хочется верить, потому что эта хорошая версия, и она рассыпается у нас на глазах. И поэтому мы упрямо проходим в палаты, чтобы лично убедиться в том, что два наших подозреваемых лежат на кроватях, связанные смирительными рубашками, и пускают счастливые пузыри изо рта.
- Но если вы опять не верите, господа, - насмешливо продолжает эскулап, - я прямо на ваших глазах могу взять у них пробу крови, где ваши же эксперты обнаружат такое количество психотропов, что все сомнения отпадут разом.
И мы, конечно, соглашаемся, отчаянно цепляясь за последнюю соломинку, чтобы попытаться удержать карточный домик наших умозаключений от неминуемого падения.

- Блин, - плюётся Клименко прямо на крыльце психушки, чтобы хоть как-то насолить надменному снобу в ослепительно белом халате, - такая красивая версия была.
- Да погоди, - успокаиваю я обиженного напарника, - еще кровь на анализ отправим.
- Пустое это, - отмахивается Димка, - сто процентов, что анализы покажут адское количество препаратов, при котором те два овоща даже чихнуть сами не могли, не то, что из больницы выйти.

И ты, Димыч, чёрт возьми, прав. Если бы существовала хоть малейшая вероятность, что те потенциальные маньяки могли сбежать из клиники, так просто нам бы кровушку для анализов не дали. Но молчаливые дюжие санитары с закатанными до локтей рукавами формы вгоняли иглы в их исколотые вены прямо на наших глазах. Так что подлог полностью исключён, а мы возвращаемся домой не солоно хлебавши.

В отделении прибываем глубоко после обеда, когда Голованов уже опух от допроса проштрафившегося парня и мечет злые молнии у себя в кабинете.
- Ничего, - сразу заявляет нам, когда мы появляемся на пороге, - абсолютный ноль. Долдонит одно и то же. Помнит вспышку и запах озона. Я уже его личное дело вдоль и поперёк изучил. Пацан как пацан, никаких отклонений. Это ж полным дураком надо быть, чтобы так глупо подставляться, если допустить, что он и есть маньяк.
Не, - отвечает Клименко, - это не он, я уже проверил. У него на прошлые эпизоды железные алиби. То на дежурстве, то на дне рождения матери. Свидетелей полно везде. Опять тупик.
А если… Меня внезапно ошарашивает, как кувалдой. Вспышка, обморок и потеря памяти, говорите?
Не обращая внимания на недоумённый взгляд полковника, я выхватываю сотовый и набираю номер психиатра.
- Господин капитан, - слышу в трубке насмешливый голос, - какие-то проблемы? Надеюсь, вы не думаете, что это я развлекаюсь тем, что душу по ночам граждан вашего несчастного городка?
Так и хочется ответить, что да, именно так я и думаю. И что у меня есть сорок восемь часов на то, чтобы засадить собеседника в кутузку до выяснения обстоятельств. Но сдерживаюсь, потому что этот напыщенный сноб мне сейчас очень нужен. Интересно, все психиатры такие противные, или это нам с Клименко так персонально не везёт?
Но психиатр соглашается сразу, едва выслушивает мою просьбу, хотя и не удерживается от пары едких замечаний.

- Ну, Платонов, - говорит полковник, когда я после разговора с врачом объясняю свой план, - надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Вези этого целителя сюда, будем пробовать.

***
Эскулапа я привожу в отделение уже поздним вечером, прибитый горем и страхом бедолага в камере соглашается на всё, лишь бы с него были сняты все подозрения. Он в таком состоянии, что вот-вот, и в петлю полезет.
Психиатр довольно потирает руки:
- Ну что ж, приступим, господа. Очень занимательно. Впервые участвую в полицейском расследовании.
- Слушайте только мой голос, для вас существует только мой голос. Сегодня двадцать шестое декабря, ночь, и вы заступаете на пост наблюдения вместе с лейтенантом Максимовым. Что вы видите?
Мальчишка, которого стараниями нашего Клименко перевели из подозреваемых в свидетели, медленно обмякает прямо на стуле. Руки падают вдоль тела безвольными плетями, а на лице появляется блуждающая улыбка дурачка.
- Лейтенант рассказывает анекдот про Чапаева, - безжизненным, шелестящим голосом отвечает юнец, - смешной анекдот.
- Что потом? – направляет его психиатр.
- Потом яркая вспышка, резко пахнет озоном, и прямо в воздухе открывается дверь.
Мы втроем озадаченно переглядываемся. Какая, к чертям, дверь? Он точно туда пришел, или куда-то в другое место-время?
- Кто выходит из двери? – не унимается гипнотизер.
- Голый человек, - послушно отзывается подопытный, - совсем голый, только в красных ботинках. И он улыбается, но улыбка какая-то странная. Как у клоуна – от уха до уха. И у него струна в руках.

Голованов становится похожим на легавую собаку, почуявшую добычу. Упирается ладонями в стол и подается корпусом вперед, стараясь не упустить ни слова.
- Как выглядит этот клоун? – подталкивает полковник психиатра. – Спросите его, пусть опишет.
Мальчик послушно и очень старательно описывает совершенно безумную внешность пришельца из двери. Голый, с лысой, неестественно круглой головой, огромными, лопоухими ушами и ярко-красной клоунской улыбкой. Это либо костюм аниматора, либо полный псих.
А дальше этот фигляр со струной просто взглянул нашему парню в глаза, от чего мальчишка рухнул, как подкошенный. И последнее, что увидел наш невольный свидетель, это то, как голый придурок накидывает струну на шею сидящего Максимова, который так ничего и не понял.
- У него глаза сверкают, - вспоминает напоследок свидетель, и психиатр будит его щелчком пальцев.

Я искренне благодарю нашего помощника. Пусть он язва, заноза и зануда, но помог он нам капитально. У нас есть целый словесный портрет, правда пока мы не знаем, к кому это описание присобачить.
- Вас отвезти домой? – уточняю я.
О, не стоит, отказывается врачеватель душ. У него здесь, оказывается, живут сестра с племянником, которых он очень давно не навещал. А коли уж выпала такая оказия, он с удовольствием проведет с ними все предстоящие выходные. Так что, за него господам офицерам волноваться не надо. Доберётся на такси.
Ну, вот и ладушки. Очень не хочется тратить время на то, чтобы везти нашего приглашенного гостя в другой город, пусть и соседний.

- Ну что, господа, тьху ты зараза такая, товарищи офицеры, какие будут мысли после проведенной авантюры? – спрашивает нас полковник, когда психиатр уже укатывает к семье на выходные.
А никаких у нас мыслей по этому поводу нет. Даже Клименко задумчиво смотрит на одну ему видимую точку на стене кабинета. Всё можно понять и принять, даже голого человека на декабрьской улице. Всё можно объяснить, кроме одного: как он, чёрт его побери, там оказался?
Ну, не из двери же, в самом деле, вышел!
- Так и знал, - горько констатирует начальник, - ну что ж, по домам. Наблюдение за остановками не снимаю, хотя, как показывает практика, это не спасает.

***

Когда я поднимаюсь по лестнице на свой третий этаж, то неожиданно остро ощущаю потерю. Ведь я сознательно загонял себя в работу, чтобы не признавать тот факт, что отец – единственный родной человек после смерти мамы – лежит сейчас на грязном столе в компании вечно пьяного служителя смерти. Я, выйдя тогда из дверей морга, вдруг решил, что там не отец, там кукла. Учебный манекен с замершей на лице посмертной улыбкой.
А папа… он просто уехал. Далеко и надолго, как объясняют маленьким детям, когда боятся открыть правду.
Но даже манекены имеют право знать имя своего убийцы, а я далеко не малыш. Правду уже стоит признать.
Вот только сердце неожиданно пропускает удар, и откуда снизу ползёт неприятное, липкое чувство тревоги.
И чем ближе я подхожу к дверям своей квартиры, тем сильнее становится это гадливое ощущение, стремительно перерастающее в состояние плохо контролируемого страха. Рука машинально расстегивает кобуру и достает пистолет.
Входную дверь я открываю резко, чтобы она ударила того, кто может притаиться у стены в надежде на неожиданный захват.
В собственную комнату вхожу, держа ствол на вытянутой руке.

В кресле-качалке рядом с изголовьем кровати сидит хрупкая молодка с невероятно белыми, даже не платиновыми, а абсолютно белыми волосами. Одета блондинка в мою же джинсовую рубашку, которая доходит ей почти до колен.
От такой беспардонной наглости я даже забываю про пистолет в руке. Так и хочется сначала спросить что она здесь делает, а потом выгнать вон.

- Уберите оружие, служитель закона, - певучим голоском протягивает нахалка, - оно вам не поможет. Вы ничего не добьётесь, застрелив меня. А вот я могу вам помочь.
- И чем же? – спрашиваю в ответ, продолжая держать посетительницу на мушке.
- Я могу помочь поймать вашего преступника, коллега.
Ах, вот оно что. Дамочка тоже из полиции, хотя и одета так странно, если не сказать – экстравагантно. Из какого, интересно, ведомства? Следственный Комитет? Прокуратура? ФСБ?
А блондинка нетерпеливо постукивает по подлокотнику кресла тонкими, почти прозрачными, пальцами.
- Я понимаю, что вы удивлены моему приходу и моему виду, так сказать. Но выяснив кое-что о вашем обществе, мы поняли, что естественная человеческая нагота у вас почему-то не в чести. Наверное, климат не подходящий. Пришлось одеться в то, что нашла у вас в шкафу.
Я невольно восхищаюсь потоком сознания, который она безо всякого стеснения вываливает на меня, и заинтересованно жду продолжения, присев на край кровати.
- В прокуратуре все такие ненормальные? – на всякий случай интересуюсь у блондинки.
В ответ она понимающе кивает и продолжает говорить.
- В нашем мире давно искоренены все преступления, мы достигли уровня идеального общества. Но атавизмы прошлых поколений нет-нет, да и вырываются наружу в виде тяги к убийствам, воровству и изнасилованиям. Ну, а поскольку…

А поскольку их великолепный мир гордится своей высшей гуманностью по отношению к чужим жизням и свободам, эти сволочи нашли такое вот элегантное решение проблемы. Их ученые открыли возможность перемещения в параллельный мир, где, как они утверждали, царят полный хаос, беззаконие и наплевательство на чужую жизнь.
И любому деграданту, который ощущает в себе зов, так сказать, далеких предков, предоставляется шанс на пять коротких минут совершить загородную прогулку с целью удовлетворения своих низменных потребностей. Совершенно бесплатно, заметьте.
Последнюю фразу милашка из другой Вселенной произносит с нескрываемой гордостью. Видимо, по ее мнению, это должно продемонстрировать мне всё величие их общественного гуманизма.
И я почему-то ей верю. Сразу и бесповоротно. Вот только моя реакция вызывает у гостьи искреннее удивление и непонимание. Потому что мне хочется придушить эту красивую, гуманную гадину прямо на месте. Что я и пытаюсь сделать, приподнимаясь с кровати.
- Остыньте, капитан!
Девица предупреждающе вытягивает руку по направлению ко мне. На тыльной стороне ладони неярким матовым блеском отсвечивает металлический диск. Волной сжатого воздуха меня отбрасывает в угол комнаты.
- Мы не используем огнестрельное оружие, оно приносит слишком много разрушений, но поверьте, мощности наладонника хватит на то, чтобы расшибить вам голову о стену. Лучше выслушайте меня до конца.

Проблемы в их идеальном обществе начались прошлой ночью, когда клоун притащил из нашего мира табельный пистолет Максимова. Маньяк, действительно, не знал, что это такое и как этим пользоваться. Просто приволок домой, обнял там ждущую с ужином жену, поцеловал на ночь счастливых детишек, поднялся в спальню, чтобы похвастаться трофеем, и случайно нажал на спуск.
Оглушительный выстрел разорвал интимный полумрак спальни, а примерная супруга распласталась на подушках, заливая простыни темной кровью, хлынувшей из простреленной артерии.
И вот здесь-то у главы семейства, мучающегося полнолунными проявлениями кровожадного атавизма, крышу снесло напрочь. Он рванул на улицу, размахивая стволом во все стороны и хохоча как полный безумец, пока не расстрелял всю обойму.
По какой-то невероятной случайности все шальные выстрелы нашли свои цели. Пять невинных жертв остались лежать на ночных тротуарах, а окружающие словно с цепи сорвались. Осатаневшие прохожие дрались за право прикоснуться к мертвым телам и умыться теплой кровью.

- От нас-то вы чего хотите? – спрашиваю я.
- К сожалению, - отвечает блондинка, - я не могу свободно перемещаться в вашем мире, ибо портал закроется, потеряв со мной связь. Поэтому, предлагаю сделку.

Они же гуманисты, елки-палки. Никого не наказали, погибших похоронили с почестями, а сбрендившему клоуну сделали строгое внушение и вынесли общественное порицание. Тот клятвенно пообещал больше так не делать и получил следующей ночью еще одну возможность прогуляться в наш дикий, захолустный мирок.
Но машина закона даже в таком идеальном обществе зачастую безжалостна.
- Я здесь неофициально, - продолжает служитель чужого права, - в верхах наших законников имеется обоснованное мнение, что данный инцидент слишком неблагоприятен для общества. Многие опасаются, что животные инстинкты возьмут верх, и радикально настроенные слои населения могут продолжить свою кровавую вакханалию. Мы решили, что для общества в целом будет полезнее избавиться от одного спорного члена. Ну, а поскольку мы исповедуем принципы гуманности и справедливости…

Они постановили, что самым справедливым будет решение убить его нашими руками. Нам ведь не привыкать: убитым больше, убитым меньше. Мы же живем животными инстинктами.
И у меня будет только пять минут на то, чтобы сделать единственный выстрел в месте, которое мне укажут прямо сейчас. Для защиты от линз с излучением, вызывающим кратковременное поражение головного мозга, дамочка из другого мира великодушно дарит мне специальные очки. Это чтобы я не рухнул сразу в обморок, как тот несчастный парень.
Прямо в воздухе распахивается серебристая дверь, и комната пропитывается озоновым запахом. Гостья скидывает рубашку, представая передо мной во всей своей иномирной красе, и встает в проеме.
- Лучше не геройствуйте, капитан, взять его живым вы не успеете – портал захлопнется, почувствовав угрозу, и втянет преступника в свой мир. Избавьтесь от него, пока он не натворил дел ни там, ни здесь. Потому что через тридцать дней он вернется.

***

Я беру пост на эту остановку, чтобы дождаться того, кто пришел к нам из своего гуманного и справедливого мира. Чтобы остановить того, кто несет нам смерти просто потому, что в его мире слишком много лицемерной доброты.
Ведь это моя работа – защищать свой дом, пусть даже он не так хорош, как считают другие.
Проход в идеал открывается, растекается запах озона, вызывающий головную боль.
У меня есть всего пять минут на выстрел. Бесконечные пять минут, чтобы поставить точку в этом предложении. Потому что будут другие предложения, я уверен. И другие двери, что выбросят в наш мир то дерьмо, которым не хотят дышать безупречные граждане безупречного общества.
- Ну, давай, ублюдок, выходи, - шепчу я, взводя курок.
И он выходит…

Блииин, Крапива, я с таким восторгом читал начало истории и всё гадал, что же это за невероятный маньяк, который вот так проводит преступления? Как ему удаётся скрываться и почему такие странные улики остаются? Ждал в конце невероятного срыва покров, а оказалось что в дело вмешалась фантастика, которой не было в первой истории. Очень неожиданный поворот.
Но я всё же надеюсь что в будущем продолжении это фантастически допущение как-то красиво впишется в наш грешный мир.)

Волшебник,

Спасибо, дорогой, я знала, что тебе понравится. Это конкурсный рассказ с ограничением знаков. А вообще, параллельная детективная повесть с параллельным миром.
И если капитан Горохов - это такой вот брутальный юморист, то капитан Платонов - это взъерошенный волчонок, потерявший отца.

Крапива писал(а): ↑

07 янв 2026, 10:37

Волшебник,

Спасибо, дорогой, я знала, что тебе понравится. Это конкурсный рассказ с ограничением знаков. А вообще, параллельная детективная повесть с параллельным миром.
И если капитан Горохов - это такой вот брутальный юморист, то капитан Платонов - это взъерошенный волчонок, потерявший отца.

Фух, замечательно что именно параллельный сюжет, а не основной. Теперь за основных героев не переживаю).
Чего-то так твой рассказ понравился что решил посмотреть российский сериал "Фишер. Затмение" про поиск маньяков. Первый сезон мне очень понравился, а вот второй найти не удалось. Но, как пишут, он хуже. Так что вызванные тобой детективные чувства пока некуда отозвать.)

Ну, что.

Полномасштабная "Считалочка для мёртвых"

Считалочка для мёртвых
Не, ну ёлы-палы… Ну, вот кому надо взять и позвонить посреди сладкого сна про Машку? Кто такая Машка? О-о, это, блин, королева красоты средней школы № 45 города Электрокамни. Лет так тридцать назад.
- Капитан Платонов слушает, - привычно буркаю в трубку телефона.
- Лёха, спишь что ли? – слышу голос напарника. – А маньяк не дремлет. Давай, по коням, Голованов вызывает. Опять жмурик с запиской в кармане.

Сука, уже третий за месяц. Их находили на скамейках автобусных остановок. В позе уставшего человека, присевшего отдохнуть. Тело расслаблено, руки сложены лодочкой на коленях. В кармане всегда лежала записка с идиотской считалочкой: «Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана. Буду резать, буду бить – всё равно тебе водить. 1:0».
Потом был счёт 2:0, сегодня, получается, 3:0.

А полковник Голованов меряет кабинета по периметру, заложив руки за спину. Нет, ну его понять можно - третий труп за месяц, за такое по голове в прокуратуре точно не погладят. И нам можно квартальной премии не ждать. А жаль. Хотелось ремонт на кухне начать.
- О чем говорит эта дурацкая записка? – раздраженно спрашивает Голованов. – У кого есть какие мысли?
- Он играет с нами, - осторожно произносит Клименко.
- Спасибо, Дмитрий Леонидович, - тут же отзывается полковник, - без вас вовек бы не догадались мы, сирые и убогие. Тут даже трёх классов церковно-приходской хватит на то, чтобы это понять. Что за игра? Вы смогли ее разгадать?
Нам остается только пожать плечами. Никаких следов. Ни отпечатков пальцев, ни эпителия на убитом. Ровным счётом ничего, кроме тонкой полосы на шее с захватом со спины. Словно сидел себе человек, сложив на коленях ладони лодочкой, а сзади подошел к нему бестелесный невидимка и обвил шею гитарной струной. Это всё, что мы смогли выяснить. Камеры наблюдения? Да бросьте, в нашем депрессивном городке, медленно умирающем от выхлопов единственного завода горюче-смазочных материалов, только камеры наблюдения на остановках требовать. Скажите спасибо, что фонари по ночам включают.

Голованов томительно потирает висок.
- Связь между жертвами нашли? Должно быть что-то общее, должно.
- Ничего, - отвечает Клименко, - кроме того, что все мужчины. Разный возраст, социальное положение, места проживания. Убитые никогда не созванивались друг с другом и вряд ли контактировали.
Если маньяк выбирает жертв наобум, мы можем ловить его годами. А в нашем Захолупинске даже путёвой лаборатории нет, все экспертизы приходится в область отправлять.
- Может, женская месть? – осторожно вклиниваюсь я. – Нет, ну а чего? Все мужики. Может, какой местной красотке соли под хвост насыпали.
Полковник тут же оживает и утыкается пронзительным взглядом в лицо Клименко. На что тот начинает нервничать и ёрзать на стуле.
- Может, конечно, но только вряд ли. Первому убитому было шестьдесят лет. Второму – тридцать два. Последнему – сорок. Если это какая-нибудь красотка бедокурит, то слишком уж она неразборчива в связях.
- В любом случае эту версию надо проверить, - заканчивает Голованов, - тем более, что никакой другой у нас пока нет. Автобусные остановки по возможности взять под наблюдение.

***

Легко сказать «взять». Когда недобор в отделении больше половины, а молодежь валит отсюда пачками.
С одной стороны и взяться этому маньяку здесь неоткуда, а с другой – где еще, как не здесь, ему браться?
Записка эта дурацкая ещё. Что она означает?
Доспать бы остаток ночи, но нет. Сижу, как идиот, и складывают буквы в цифры, чтобы понять извращённую логику убийцы. Но, судя по всему, логикой здесь и не пахнет. А записка – просто насмешка над нами.
Уже под утро телефон разражается требовательным звонком. Димке Клименко тоже не спится. Видать, кумекает что-то, он у нас умный.
- Лёха, я тут подумал, а если это приезжий? Ну, приехал, сделал гадость и уехал.
Ох, Димыч, не говорил бы таких слов. Если этот душнила – заезжий гастролёр, то поймать его у нас шансов чуть больше, чем слетать на Луну. И никаких следов вокруг! Мы с Димкой места убийств лично на карачках все облазили с лупой. Ничегошеньки ровным счетом. Вернее, есть одна странность, мы ее пока так и не поняли. Следы ботинок ровно за спиной жертвы. Два отпечатка. Не цепочка следов, а два единичных следа. И никакого намека на заметание остальных.
Будто убийца аккуратно рухнул с неба, убил человека и так же филигранно улетел обратно. Бред? Бред.
- Кстати, пришла экспертиза по первой записке, - продолжает неугомонный Клименко, - чернила там какие-то странные. Головастики в лаборатории затрудняются сказать, на каком устройстве она была распечатана. И бумага какая-то не такая.

Час от часу не легче. Что они там, вообще, выяснили полезного?
- Ну, сказали, что ни отпечатков пальцев, ни пото-жировых, ни ДНК найти не удалось.
Ехали-ехали и приехали в полный тупик.

***
Наблюдение за остановками сняли через две недели. Убийства прекратились так же внезапно, как и начались с месяц назад. Счет 3:0 оказался финальным. Версия с общей красоткой на троих ловеласов потерпела ожидаемое фиаско. Никаких общих любовных связей у примерных семьянинов найти не получилось. Дело маньяка-невидимки медленно и верно превращалось в «глухарь».
- Как думаете, он остановился, или успокоился? – спрашивает нас Голованов на совещании.
- Скорее всего, поехал дальше по маршруту, - отвечает Клименко.
Версию о гастролёре он защищал с самого начала. Ну, и честно говоря, сейчас она кажется нам самой правдоподобной.
- Грех так говорить, конечно, - отзывается полковник, - но и слава Богу, если так. Нехай в другом городе его ловят. Платонов, все документы по делу подготовь, вдруг коллеги запросят.

Баба с возу – кобыле легче. Закрываем дело, сдаем в архив и спим спокойно.
Ровно до тех пор, пока опять же посреди ночи меня не поднимает тревожный звонок сотового.
- Алексей, - доносится голос полковника, - держи себя в руках.
А я еще спросонья. Из сна, в котором гонялся за оборотнем без погонов по ночным улицам. Я еще пытаюсь собрать мысли в кучу и рыскаю по тумбочке в поисках пачки сигарет.
- Твой отец, - продолжает Голованов, - его обнаружили час назад на автобусной остановке. Счет 4:0, Лёша. Прими мои соболезнования.

И рука с зажигалкой останавливается, не успев зажечь сигарету, которая падает из моего открывшегося рта. Когда фитиль нагревается, я невольно вскрикиваю от ожога и отбрасываю зажигалку в угол.
- Повторите, - прошу полковника, словно замороженный.
Но тот лишь вздыхает в ответ:
- Приезжай в отделение, Лёша. Только дождись Дмитрия, он тебя привезет. Не надо тебе сейчас за руль.
Надо! Мне много что сейчас надо. И в первую очередь – чтобы отец был жив. Я ведь хотел позвонить ему, хотел сказать, рассказать, повеселить шуткой. Хотел, но не успел.
Почему я не умею плакать? Даже в детстве никогда не плакал. Только закусывал губы, иногда до крови, и смотрел на обидчиков взъерошенным волчонком.
Сейчас бы зареветь белугой, выплескивая в слезах частички своей покрытой коростой души, чтобы проняло до печенок. А я лишь сижу истуканом, уставившись неподвижным взглядом в стену.
И очухиваюсь только когда дверной звонок раздирается от настойчивости.
- Лёха, ты в порядке? – с подозрением спрашивает напарник. – У тебя весь подбородок в крови.
Я даже не заметил, как прокусил губу почти насквозь. Воздух разом выходит из лёгких, и я опираюсь на косяк, стараясь унять сердце, которое гулко и часто бьётся где-то в горле.
Пока Клименко везет меня в отдел, думаю о месяце, который уже четвертый раз вышел из тумана. Об отце, который стал статистической жертвой безнадёжного дела. О волчонке внутри самого себя, который глотает немые слёзы, давясь утратой.
- Едем на место преступления, - каркаю мертвым голосом.
- Лёша, ты же понимаешь, что отстранен, - отзывается Димка.
- Официально пока нет, - упрямо возражаю я, - официально ты везешь меня на опознание. Просто поедем в объезд.


Ничего. Как во всех остальных эпизодах ничего, кроме следов от обуви.
- Как он сюда приходит? – в который раз удивляется Клименко. – Должна быть цепочка следов, хоть убейся. Не с неба же он, действительно, падает.
Не с неба. Потому что небо молчит, и даже полная Луна стыдливо прячется за налитые снегом свинцовые тучи. Стоп. Луна.
- Дима, а ты не помнишь, в прошлые убийства тоже было полнолуние?
Клименко смотрит на меня, как на идиота, и неуверенно пожимает плечами.
- Да как-то мы об этом не задумывались. Но ты прав, надо проверить. А если так..
А если так, то стоит сделать запросы по всем психиатрам и практикующим психологам. Нашу больничку по душевнобольным закрыли лет пять назад, значит, надо затребовать архив из соседнего города, где пока еще сохранился дом терпимости. Если придется, я лично поеду туда и вытрясу там душу из каждого психа.
- Лёха, поехали, - окликает Клименко, - здесь ты уже ничего не найдешь, а Голованов скоро взорвётся.

***

Районный морг встречает меня мрачными стенами, покрытыми черной плесенью, и в дупель пьяным паталогом. Других кадров у нас нет, и вряд ли будет. Поэтому, и держат этого ханурика здесь.
- Готов? – нетвердым голосом спрашивает он и откидывает простыню с лица жертвы.
Первая же мысль – это не отец, Слава Богу. Потому что передо мной лежит лишь оболочка от отца, изломанная кукла с застывшей маской смерти на лице. Не слишком профессионально, капитан Платонов.
Местный пьянчуга уже готов накрыть тело серой хламидой, но меня что-то останавливает. Чего-то не хватает в общем облике такого родного лица. Какой-то мелочи, к которой привыкаешь настолько, что перестаешь её замечать. И лишь отсутствие этой мелочи заставляет нервировать, вызывая чувство неправильности.
Я склоняюсь к холодному лицу и начинаю осмотр. Перебирая седые волосы, натыкаюсь на пустоту за ухом.
- Слуховой аппарат где? – резко спрашиваю паталога.
К старости у отца сел слух, и без аппарата папа никогда не выходил из дома.
Растерянный алкаш делает недоумённый вид и разводит руками – мол, я не брал, начальник, на кой мне эта дрянь сдалась.

А по коридору морга навстречу мне уже несётся Клименко с ворохом новостей. Он послал запросы по всем клиникам, где ведут приемы психиатры и психологи, дозвонился до психбольницы соседнего города и потребовал утром медкарты всех пациентов и наблюдаемых, склонных к агрессии и маниакальному поведению. Потому что –да, прошлая серия убийств тоже прошла под полной Луной. И не исключено, что нас ожидает новый виток преступлений, который закрутит и так беспросветное дело в безнадёжную спираль.
- Дима, - останавливаю я его восторженную речь, - напомни - родственники убитых не говорили о том, что у жертв не хватает каких-то мелочей? Не слишком ценных, может, но привычных каких-нибудь.
Клименко кивает головой с такой готовностью, словно ждал вопроса.
- Трофеи маньяка, - подтверждает он мою догадку, - у первого пропала дешёвая зажигалка, у второго фотокарточка жены, а у третьего, не поверишь, конфеты. Он диабетиком был, в кармане всегда лежали конфеты. В желудке их не обнаружили, значит, сладость забрали. Но что нам это дает, Лёха? Ничего из этого нигде и никогда не всплывёт, это же ясно. А вот остановки под наблюдение опять приказали взять. И если повезет, мы возьмем убийцу следующей ночью.

Потому что мы, наконец, обнаружили еще одну связь, кроме дурацкой записки.

Я знаю, что Голованов должен меня отстранить. Потому что так положено, потому что так правильно. Но не всегда поступить правильно означает поступить верно. И меня не отстраняют, в отделение адский недобор квалифицированных кадров, часть из которых прямо сейчас отправляется на посты наблюдения.
- Запомни, Платонов, - предупреждает полковник, - ты работаешь над серией убийств, а не над убийством отца. Запомни это накрепко и… Словом, держи себя в руках, Лёша. Ну, нет у меня никого, кроме тебя и этого энергичного Клименко с шилом в заднице. Если я тебя отстраню, придется самому на осмотры выезжать, а мне здоровье не позволяет по сугробам ползать.

***

Следующую ночь мы с Клименко мёрзнем на автобусной остановке, мечтая выпить и согреться в тёплой постели.
Димка жалуется на то, что зачем-то попёрся в органы вместо того, чтобы пойти работать стоматологом, как отец. Сейчас бы спокойно спал у жены под бочком, а не пританцовывал от холода на покрытой вечным льдом остановке. И деньги всегда были бы, не пришлось бы шкулять до аванса у коллег. В Москве опера и следаки, говорят, жирно живут, не жалуются. А у нас что? Завод на ладан дышит, получку задерживают. Даже карманы обшарить не у кого. Там одни заплаты на заплате.
И так он мне надоедает своим нытьём, что я пропускаю беззвучную вибрацию сотового в кармане.
- Почему трубку не берёшь? – рявкает Голованов, когда я, наконец, достаю телефон на второй звонок.
Словом, обосрались мы со своим дежурством по полной. Ну, не мы лично, а другой пост. Но как? Дежурим по двое, чтобы наверняка.
- Срочно в отделение, - приказывает полковник.
Клименко первый срывается с места и на крейсерской скорости несётся к машине, припаркованной на другой стороне улицы во дворе пятиэтажки. Стоматолог, блин, недоделанный.

А в отделении, в кабинете, сидит потерявшийся от страха зелёный юнец из последнего пополнения. Его напарник – лейтенант Максимов лежит сейчас в морге, красуясь там свеженькой полосой от струны.
- Как?! – спрашивает Голованов, едва сдерживаясь. – Как это произошло? Ты что, отходил куда-то?
Нет, мотает пацан башкой, никуда не отлучался, вот вам крест. Стоял на посту как вкопанный. А что произошло – хоть убейте, не помнит. Помнит вспышку, запах озона, резкую головную боль и минутный обморок. А когда очухался, лейтенант уже сидел, сложив ладони лодочкой, и улыбался полной Луне.
И да, у Максимова пропал табельный пистолет. А вот это уже серьезно. А вот это уже грозит не просто лишением звёзд, а реальными сроками.
- Странный трофей, - рассуждаю я, - раньше это была ничего не значащая дребедень, вроде конфетки, а здесь – целый ствол с полным магазином. Преступник же должен понимать, что ствол – не зажигалка, его просто так не утаишь. Если применить, мы обязательно узнаем и выйдем на след. А если не применять, то зачем его забирать? Ради хвастовства? Но перед кем?

Клименко большими глотками допивает дрянной горячий кофе из автомата в коридоре и делает знак рукой, что у него есть версия. Мы терпеливо ждем, когда он наглотается этой отравы наполовину с цикорием, а парнишка на стуле тихонько, чтобы никто не заметил, вытирает выступившие слёзы. Но я замечаю. Замечаю и не собираюсь его успокаивать.
Наконец, местный умник отставляет картонный стаканчик и разворачивается к нам.
- Убийца не понимает ценности трофея, - докладывает Клименко в наши обескураженные лица.
- То есть как? – осторожно спрашивает полковник. – Как можно не понимать значения огнестрельного оружия? Тем более, табельного. Поясни свою мысль, пожалуйста.
- Охотно, - гордо приосанивается Клименко.
В общем, версия такова, что преступник хватает первое, на что наткнутся его злоумышленные руки. Не выбирает он какой-то специальный сувенир, а просто схватывает, не глядя, и испаряется. И пистолет схватил так же, не понимая, что это такое, зачем и для чего. И говорит это о том, что преступник – человек с полностью пустой башкой, абсолютный социопат и совершенно невменяем. И находиться он должен не на остановках по ночам, а в клинике под круглосуточным присмотром. И вот лично у него, Клименко, есть два подходящих кандидата на эту роль, которых он вычитал утром из присланных медкарт.
- Чёрти что, - в сердцах плюется Голованов, - но как версия – почему бы и нет? Платонов, Клименко, проверить этих двух типов на алиби во время убийств. Если они не в клинике, берите главврача за жабры и тащите сюда. Будем выяснять – почему его психи свободно разгуливают по городу и душат народ почем зря.
Хорошо, что нет времени на сон, а мы с Димкой, захватив две медкарты, мчим в соседний город.

***

Главврач, похожий на профессора Преображенского, выслушивает нас с каменным лицом. У меня закрадывается впечатление, что он нас вообще не слушает, а живет в своем каком-то мирке, где кто первый надел халат – тот и доктор.
- Это всё? – уточняет психиатр, когда Клименко заканчивает говорить. – Смею вас уверить, господа офицеры, что приехали вы совершенно зря. Интересующие вас личности находятся в клинике постоянно, как социально опасные субъекты. Мало того, они круглосуточно под медикаментозным воздействием. Поверьте, господа, они даже мочатся в утку, не то, что душить кого-то темной ночью. Но если не верите, можем пройти в палаты.

Конечно, мы не верим. Нам не хочется верить, потому что эта хорошая версия, и она рассыпается у нас на глазах. И поэтому мы упрямо проходим в палаты, чтобы лично убедиться в том, что два наших подозреваемых лежат на кроватях, связанные смирительными рубашками, и пускают счастливые пузыри изо рта.
- Но если вы опять не верите, господа, - насмешливо продолжает эскулап, - я прямо на ваших глазах могу взять у них пробу крови, где ваши же эксперты обнаружат такое количество психотропов, что все сомнения отпадут разом.
И мы, конечно, соглашаемся, отчаянно цепляясь за последнюю соломинку, чтобы попытаться удержать карточный домик наших умозаключений от неминуемого падения.

- Блин, - плюётся Клименко прямо на крыльце психушки, чтобы хоть как-то насолить надменному снобу в ослепительно белом халате, - такая красивая версия была.
- Да погоди, - успокаиваю я обиженного напарника, - еще кровь на анализ отправим.
- Пустое это, - отмахивается Димка, - сто процентов, что анализы покажут адское количество препаратов, при котором те два овоща даже чихнуть сами не могли, не то, что из больницы выйти.

И ты, Димыч, чёрт возьми, прав. Если бы существовала хоть малейшая вероятность, что те потенциальные маньяки могли сбежать из клиники, так просто нам бы кровушку для анализов не дали. Но молчаливые дюжие санитары с закатанными до локтей рукавами формы вгоняли иглы в их исколотые вены прямо на наших глазах. Так что подлог полностью исключён, а мы возвращаемся домой не солоно хлебавши.

В отделении прибываем глубоко после обеда, когда Голованов уже опух от допроса проштрафившегося парня и мечет злые молнии у себя в кабинете.
- Ничего, - сразу заявляет нам, когда мы появляемся на пороге, - абсолютный ноль. Долдонит одно и то же. Помнит вспышку и запах озона. Я уже его личное дело вдоль и поперёк изучил. Пацан как пацан, никаких отклонений. Это ж полным дураком надо быть, чтобы так глупо подставляться, если допустить, что он и есть маньяк.
Не, - отвечает Клименко, - это не он, я уже проверил. У него на прошлые эпизоды железные алиби. То на дежурстве, то на дне рождения матери. Свидетелей полно везде. Опять тупик.
А если… Меня внезапно ошарашивает, как кувалдой. Вспышка, обморок и потеря памяти, говорите?
Не обращая внимания на недоумённый взгляд полковника, я выхватываю сотовый и набираю номер психиатра.
- Господин капитан, - слышу в трубке насмешливый голос, - какие-то проблемы? Надеюсь, вы не думаете, что это я развлекаюсь тем, что душу по ночам граждан вашего несчастного городка?
Так и хочется ответить, что да, именно так я и думаю. И что у меня есть сорок восемь часов на то, чтобы засадить собеседника в кутузку до выяснения обстоятельств. Но сдерживаюсь, потому что этот напыщенный сноб мне сейчас очень нужен. Интересно, все психиатры такие противные, или это нам с Клименко так персонально не везёт?
Но психиатр соглашается сразу, едва выслушивает мою просьбу, хотя и не удерживается от пары едких замечаний.

- Ну, Платонов, - говорит полковник, когда я после разговора с врачом объясняю свой план, - надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Вези этого целителя сюда, будем пробовать.

***
Эскулапа я привожу в отделение уже поздним вечером, прибитый горем и страхом бедолага в камере соглашается на всё, лишь бы с него были сняты все подозрения. Он в таком состоянии, что вот-вот, и в петлю полезет.
Психиатр довольно потирает руки:
- Ну что ж, приступим, господа. Очень занимательно. Впервые участвую в полицейском расследовании.
- Слушайте только мой голос, для вас существует только мой голос. Сегодня двадцать шестое декабря, ночь, и вы заступаете на пост наблюдения вместе с лейтенантом Максимовым. Что вы видите?
Мальчишка, которого стараниями нашего Клименко перевели из подозреваемых в свидетели, медленно обмякает прямо на стуле. Руки падают вдоль тела безвольными плетями, а на лице появляется блуждающая улыбка дурачка.
- Лейтенант рассказывает анекдот про Чапаева, - безжизненным, шелестящим голосом отвечает юнец, - смешной анекдот.
- Что потом? – направляет его психиатр.
- Потом яркая вспышка, резко пахнет озоном, и прямо в воздухе открывается дверь.
Мы втроем озадаченно переглядываемся. Какая, к чертям, дверь? Он точно туда пришел, или куда-то в другое место-время?
- Кто выходит из двери? – не унимается гипнотизер.
- Клоун, - послушно отзывается подопытный, - в красных ботинках. И он улыбается. От уха до уха
Голованов становится похожим на легавую собаку, почуявшую добычу. Упирается ладонями в стол и подается корпусом вперед, стараясь не упустить ни слова.
- Как выглядит этот клоун? – подталкивает полковник психиатра. – Спросите, пусть опишет.
Мальчик послушно и очень старательно описывает совершенно безумную внешность пришельца из двери. Лысая, неестественно круглая голова и дурацкая улыбка от уха до уха. Это либо костюм аниматора, либо полный псих.
А дальше этот фигляр просто взглянул нашему парню в глаза, от чего мальчишка рухнул, как подкошенный. И последнее, что увидел наш невольный свидетель, это то, как придурок накидывает струну на шею сидящего Максимова, который так ничего и не понял.
- У него глаза сверкают, - вспоминает напоследок свидетель, и психиатр будит его щелчком пальцев.

Я искренне благодарю нашего помощника. Пусть он язва, заноза и зануда, но помог он нам капитально. У нас есть целый словесный портрет, правда пока мы не знаем, к кому это описание присобачить.
- Вас отвезти домой? – уточняю я.
О, не стоит, отказывается врачеватель душ. У него здесь, оказывается, живут сестра с племянником, которых он очень давно не навещал. А коли уж выпала такая оказия, он с удовольствием проведет с ними все предстоящие выходные. Так что, за него господам офицерам волноваться не надо. Доберётся на такси.
Ну, вот и ладушки. Очень не хочется тратить время на то, чтобы везти нашего приглашенного гостя в другой город, пусть и соседний.

- Ну что, господа, тьху ты зараза такая, товарищи офицеры, какие будут мысли после проведенной авантюры? – спрашивает нас полковник, когда психиатр уже укатывает к семье на выходные.
А никаких у нас мыслей по этому поводу нет. Даже Клименко задумчиво смотрит на одну ему видимую точку на стене кабинета. Всё можно понять и принять, даже человека на декабрьской улице. Всё можно объяснить, кроме одного: как он, чёрт его побери, там оказался?
Ну, не из двери же, в самом деле, вышел!
- Так и знал, - горько констатирует начальник, - ну что ж, по домам. Наблюдение за остановками не снимаю, хотя, как показывает практика, это не спасает.

***

Когда я поднимаюсь по лестнице на свой третий этаж, то неожиданно остро ощущаю потерю. Ведь я сознательно загонял себя в работу, чтобы не признавать тот факт, что отец – единственный родной человек после смерти мамы – лежит сейчас на грязном столе в компании вечно пьяного служителя смерти. Я, выйдя тогда из дверей морга, вдруг решил, что там не отец, там кукла. Учебный манекен с замершей на лице посмертной улыбкой.
А папа… он просто уехал. Далеко и надолго, как объясняют маленьким детям, когда боятся открыть правду.
Но даже манекены имеют право знать имя своего убийцы, а я далеко не малыш. Это стоит признать.
Вот только сердце неожиданно пропускает удар, и откуда снизу ползёт неприятное, липкое чувство тревоги.
И чем ближе я подхожу к дверям своей квартиры, тем сильнее становится это гадливое ощущение, стремительно перерастающее в состояние плохо контролируемого страха. Рука машинально расстегивает кобуру и достает пистолет.
Входную дверь я открываю резко, чтобы она ударила того, кто может притаиться у стены в надежде на неожиданный захват.
В собственную комнату вхожу, держа ствол в вытянутой руке.

Вроде всё на месте. Вроде бы. Но…

На подушке, прямо на вмятине от моей бестолковой головы, лежат чёрные очки. И записка, нацарапанная наспех:
«Избавьтесь от него, капитан. Иначе, через тридцать дней он вернется».

***

Пока Клименко, высунув кончик языка, составляет сопроводиловку для лаборатории, полковник внимательно смотри на очки и запсику, упакованные в пакеты для улик.
- Точно замок не вскрывали? – с сосмнением спрашивает он меня уже в третий раз.
И в третий раз я твёрдо отвечаю, что замок не вскрывали, окно снаружи не выдавливали, следов никаких нет, кроме лёгкого запаха озона в комнате.

- Опять этот озон, - морщится Голованов и обращается к напарнику.
- Дмитрий Леонидович, голова ты наша бесценная, есть какие-нибудь мысли по поводу странного запаха от этого дела?
Клиенко тут же оживает, вскидывает взъерошенную голову и бодро рапортует:
- Мыслей, товарищ полковник, нет, но совпадения имеются.
Какаие такие совпадения? Мы с Головановым удивленно переглядываемся. Откуда совпадения?
Наш неугомонный отрывается от нудной бумажной работы, откидывается на спинку стула и начинает рассказывать.
Честно говоря, у меня глаза на лоб полезли где-то посредине его вдохновенной речи. Напарник проделал огромную работу, когда сопоставил несопоставимое и разложил по полочкам нелогичное. И когда только успел, бестия?
Словом, если вкратце, то картина такова…
Подобного рода преступления совершаются по всему миру. Конкретно в нашей стране – в пяти городах. На первый взгляд они не связаны между собой. Но если задаться целью и подключить соображалку, то видны пугающие совпадения.
Те же пять минут, отсутствие улик, странные следы, запах озона, и какая-то полная бессмысленность происшествия.
Связать убийства между собой невозможно. Они происходят хоть и в разное время, но географический разброс таков, что преступник никаким образом не мог за два часа успеть из Магадана в Благовещенск.
Записка может быть, может не быть, трофеи могут браться, могут нет, способы умерщвления тоже разнятся. Но это единственные отличия.
А в Америке, как гордо поведал нам наш академик, начало пропадать полицейское оружие. Конечно, они тоже выставили посты на местах повторяющихся убийств в наивной надежде, что группа ФСБ-шников, усиленная Национальной Гвардией, схватит тупого маньяка на месте преступления. Но результат оказался таким же, что и у нас. Вся осада дружно рухнула в обморок, а очнувшись, ребята в оцеплении поняли, что их автоматические карабины безнадёжно исчезли. А капрал подразделения лежит посреди шоссе в Неваде со свёрнутой шеей.
- У нас не лучше, - продолжает Клименко, - в том же Магадане пропало два табельных. Одного старлея убили заточкой в сердце, второго ППС-ника задушили голыми руками.
Голованов покачивает головой, показывая этим полное непонимание.
- Нелепица какая-то, - озвучивает он то, что давно вертится у меня на языке, - если предположить, что действует некая тайная организация, которая таким образом запасается оружием для проведения терактов, то возникает два вопроса. Первый – каков масштаб этой организации, и почему даже хвалёный Моссад ничего о ней не знает? Второй – зачем связываться с полицейским оружием, когда в той же Америке им можно обзавестись абсолютно законно?
- И третий, - подвожу я итог, - каким образом они между собой контактируют?
И тут мы поняли одно: в наших Электрокамнях эти преступления не раскрыть. Нам остаётся только привычно собирать улики и закрывать дела, как очередные «глухари».
Прости, папа, наверное, я не смогу найти твоего убийцу.
- Да, Алексей, - мягко говорит полковник, - иди домой, тебе надо готовиться к похоронам.
Громко сказано – похороны. На всем белом свете после неожиданной смерти мамы нас с отцом оставалось только двое. Я буду один возле черного гроба, стоящего перед пастью крематория.
- Мы обязательно придем, - слышу я в спину, - все придем. Ты не будешь один.
Я выдавливаю «Спасибо» сквозь колючий комок чувств, который вырос неожиданно в горле, и отправляюсь в районный морг.
А там я был готов даже обнять вечно пьяного патанатома, потому что он не просто обмыл тело отца. Он одел того в черный костюм, побрил и причесал. Он не должен был этого делать, но сделал, потому что… Наверное, потому, что под заляпанной чем-то жирным формой он был просто хорошим, добрым человеком.

Чёрт, я даже не заметил, как адски устал от всего, что навалилось в последние недели. От этого дела, пахнущего озоном, от странных записок и просто от работы и одиночества, которое внезапно навалилось на меня. Так внезапно, что я не сразу почувствовал этот проклятый запах в спальне и не сразу обнаружил еще одно послание, накарябанное на моем собственном чеке из супермаркета.
«Я опять вас не застала, коллега. Поторопитесь, прошу. Ситуация вот-вот выйдет из-под контроля».

Итак, стало понятно, что мне пишет таинственная незнакомка. Обращение «коллега» говорит о том, что она из одной структуры со мной. Но кто из параллельных служб способен на такие выкрутасы? Прокуратура? Следственный комитет? ФСБ?
Последнее видится мне самым вероятным, но даже эти ребята не могут проникать через закрытые двери. Вдобавок, я после первого визита расставил по дому мелкие ловушки, вроде растянутых ниточек и рассыпанной муки у входа.
Так вот я сам, заходя, проверил эти самые ловушки. Ниточки оказались целы, мука нетронута. Кто-то вошел в дверь, что открылась прямо в моей спальне.

Чертовщина какая-то, ругаюсь я и падаю прямо на цветастое покрывало.

Наутро адски болит голова, словно с жесточайшего похмелья. В висках бухает тупой молот и мучительно болят глазницы, будто всю ночь на них лежали тяжелые медные монеты.
И запах. В комнате опять пахнет озоном, а рядом с моей головой виден отчетливый отпечаток кровавой ладони. Судя по размеру – женской.
Ну, это уже не влезает ни в какие рамки!
- Слушайте, вы, - отчаянно кричу я в угол комнаты, - что вам от меня надо? Скажите толком, я ничего не понимаю!
Конечно, мой обречённый крик оказывается совершенно бесполезным. Из угла спальни не вылезает окровавленная женщина и не ползет ко мне с объяснениями происходящей ахинеи.
А разбираться мне некогда, потому что сегодня назначена кремация.

***


Я не плакал ни тогда, когда услышал о смерти отца, ни тогда, когда забирал его одетое в черный костюм тело. Но сейчас чувствую дурацкую влагу из болящих глаз и прижимаю пальцы к бухающим вискам.
Они всё-таки пришли: полковник с Димкой. Строгие и печальные, верные мои друзья и напарники.
Они подходят ко мне, чтобы сказать дежурные слова соболезнования и положить цветы в черный, лакированный гроб к ногам отца.
Мы не разговариваем, просто сидим на стульях, ожидая, когда заработает механизм, и папа отправится в алкающую огненную бездну.
- Пойдем, Алексей, - наконец, произносит Голованов, - у нас много работы. Отзвонились из лаборатории, есть новости.
Прощай, отец!

- Словом, такие новости, - энергично начинает Клименко, - очки сделаны из материала непонятного состава. Анализу на нашем оборудовании не поддаются, здесь головастики развели руками. А вот записка написана обычной шариковой ручкой на картоне производства Набережные Челны.

Удивили прямо, ага. Я и так знал, что записка написана моей собственной ручкой на куске картонки из-под посылки из Озона.
- Но для чего-то эти очки тебе, Платонов, дали? – спрашивает полковник. – Для чего?
- Есть идея, - Клименко тянет руку, как отличник с первой парты, - у нас серии привязаны к полнолуниям. Следующее через три недели. Есть предложение попробовать очки в деле.
Помните обмороки? Может, эта загадочная поклонница Платонова дает нам некую защиту? В конце концов, что мы теряем?
- Да ничего мы не теряем, - тут же заводится Голованов, - кроме лейтенанта Максимова и его табельного пистолета. Другие идеи будут?
Димыч замолкает и обиженно отворачивается.
- Я пойду, - решение даётся мне легко, -это моё дело. Мой собственный счёт 4:0. Оружие брать не буду, чтобы не попасться.
Они смотрят на меня, как на идиота. Хлипкая догадка про непонятно какие очки против неуловимого маньяка. Шансы один к миллиону, отличный расклад, папа.
- Я знаю, - наконец, говорит полковник, - что ты всё равно пойдешь. Даже если я пригрожу тебе увольнением за несоблюдение приказа. Прошу только об одном: будь осторожен, Алексей.
И я искренне обещаю быть крайне осторожным. Таким осторожным, что даже мышь в норке меня не испугается.

***

Странно, но за эти три недели меня никто не беспокоил. Я имею в виду те нервирующие визиты и записки из ниоткуда. Словно там, в нигде, забыли про меня. Становится где-то обидно.
Шрам на сердце от потери отца потихоньку зарастает, только иногда рука автоматически тянется к телефону, чтобы набрать его номер и услышать такое родное:
- Здравствуй, сын. Как дела?
Накануне очередного полнолуния я достаю из сейфа незарегистрированный ствол со спиленными номерами, который привез из последней командировки в Дагестан. Нашли дурака безоружным идти, ага.
Засовываю в карман те самые очки, что вернули из лаборатории, и отправляюсь на знакомую остановку. Вот этого мы тоже разгадать не смогли. Ясно, что действует маньяк с отбитой полностью башкой, но даже полный придурок должен понимать, что нападать раз за разом в одном месте –полный идиотизм. Почему он не меняет места преступлений? Какая логика в этом?
Как выяснил Клименко – в других городах происходит ровно то же самое: убийства совершаются в одном и том же месте. С интервалами примерно в месяц.
Накануне выпал снег и укрыл город мягким покрывалом. От этого становится как-то теплее, что ли. Тем более, что зима идет к концу.
Это я так, от скуки рассуждаю о красивостях местной природы, пока часовая стрелка ползет к намеченному сроку. И тут меня в бок, со спины, кто-то толкает. От неожиданности я подскакиваю и едва не роняю пистолет.
- Так и знал, - довольно произносит Клименко, - что ты не придешь пустой.
- Ты что здесь делаешь? – недовольно шиплю я на него. – Вали домой, тебя жена заждалась, поди.
- Ты что, - удивляется напарник, - правда думал, что я отпущу тебя одного? Ну, прям, обидел ты меня, Леша. Сильно обидел. Да я специально промолчал, чтобы Голованов не заставил и меня оружие сдать. За массовую пропажу табельных из отделения, у него не только погоны с плеч слетят, еще и голове достанется.
Мне становится стыдно за себя. Да, Клименко иногда бывает зануден и зачастую просто невыносим со своей академической начитанностью, но он мой друг. Мой напарник.
Сотовый в кармане тихонько пикает минуту до часа Х.
- Димыч, - шепчу я, - ты на всякий случай отвернись. Не знаю, что произойдет, но если предположить, что очки работают как защита, значит, это что-то связано с глазами.
Напарник молча кивает и без отрыва втыкается взглядом в остановку. Да тьху на тебя.
- Ну, давай, ублюдок, выходи, - говорю я, передергивая затвор ПМ.
И он выходит….

Клименко ожидаемо падает в обморок. В отличие от меня, у которого на носу красуются эти дурацкие очки. И я вижу, кто выходит из распахнувшейся прямо в воздухе серебристой двери.
В воздухе разливается запах озона, вызывающий головную боль. Пока не слишком сильную, но вот-вот, и изнутри черепа по костям застучат молотки. И тогда уже в обморок упаду я.
Через призрачный порог переступает нога в огромном красном ботинке. Затем следующая, а уж потом появляется он – наш маньяк. От одного его вида хочется смеяться и орать одновременно. Сука, это клоун! С огромной, неестественно круглой головой, оттопыренными ушами и идиотской улыбкой от уха до уха, грубо намалёванной ярко-красной помадой.
Он мог бы казаться потешным, как аниматоры на праздниках, но в руках у него медная струна, приготовленная для очередной жертвы. Которую он, конечно же, не обнаруживает.
Секундная растерянность на раскрашенной морде сменяется животной злобой. Клоун начинает топать ногами, словно ребенок, у которого отобрали любимую игрушку и заставили есть манную кашу.
Он поднимает голову и видит меня с пистолетом в руках. Злоба сменяется страхом, маньяк раскрывает гротескный рот и начинает визжать. От диких звуков и бухающих ударов в виски моя голова готова просто взорваться, я последним усилием воли удерживаю в прыгающих руках пистолет. Живым бы взять гада, но почему-то кажется, что мне не дадут этого сделать.
Собираю в себе те силы, что помогли мне выжить в дагестанской мясорубке, и прицеливаюсь прямо в кричащую, изломанную пасть.
Клоун, всё так же визжа, отходит спиной в дверь, и я даже со своего места вижу, что она готова захлопнуться, едва красные ботинки переступят порог.
За спиной очухивается Клименко, значит, пять минут истекают.
И тогда я срываюсь с места и бегу вперед, прямо в дверь, черт бы ее побрал!
- Не стрелять! – слышится справа. – Живым, живым брать!
Это полковник. Мы были полными дураками, когда решили, что так наивно его обманули.
А за мной уже бежит напарник, мы втроем неумолимо приближаемся к серебристому проему на снежно-белом покрывале.
И не успеваем! Клоун делает сальто назад, дверь захлопывается прямо перед нами с чавкающим звуком.
- С-с-сука! – с чувством выдыхает Голованов.
Товарищ полковник!
- В отделение! – приказывает начальник.

***

Мы пьём плохой обжигающий кофе. В аптечке нашего начальника нашлись таблетки от общей головной боли. Больше всего досталось Клименко, он ведь так и не отвернулся от двери. На полковника, который бежал с правой стороны, клоун так и не взглянул, поэтому в обморок наш главный не уходил.
- Какие будут идеи? – привычно спрашивает Голованов.
- Есть, конечно, - отзывается Клименко слабым голосом, - но из области фантастики.
- А час назад что было, как не фантастика? – успокаивает его полковник. – Давай, добивай нас полностью.
- Я думаю, - осторожно начинает Клименко, - это вход в загробный мир.
- Тьфу на тебя, - отзывается Голованов. – Так, по домам. Все устали и запутались. Уже всякую чертовщину начали выдумывать. Утро вечера мудренее. Завтра общий сбор в 09.00, там и покумекаем что к чему. Одно хорошо, что сегодня никто не погиб.

И это верно. Мы выиграли у смерти одну жизнь. Пусть так, случайно, безо всякого плана, но сегодня кто-то вернется домой. Кто-то, кто должен был стоять на той заснеженной остановке, ожидая убийцу со струной.
И если это поможет, то я готов хоть каждую ночь дежурить у двери, высматривая клоуна с размалеванным ртом.
Вот только мне кажется, что это не поможет.

И опять… Опять это противное чувство опасности и беспомощности. И запах озона, который я чувствую даже на лестничной клетке. Он не просто ощущается, он сочится из-под моей двери, им пропитаны дверь и стены подъезда. Он жжет мне глаза и вызывает из сна металлические молоточки в голове.
Я привычно достаю пистолет, который Голованов тактично не заметил ночью, открываю дверь в спальню и вижу её – ту, которая оставляла мне записки. А кто еще мог находиться в запертой квартире, обойдя все ловушки?
Хрупкая блондинка с невероятно белыми волосами. Она сидела в моем кресле и нетерпеливо барабанила пальцами по подлокотнику. А справа от гостьи призрачным светом колебалась открытая дверь.
- Вы убили его, капитан? – нетерпеливо спрашивает она, едва я появляюсь на пороге.
Неожиданно. Безо всякого «добрый вечер, меня зовут Мария».
- Почему вы не убили его?!
Вот уж не ожидал, что мне придётся оправдываться непонятно перед кем. Да кто ты такая в конце концов!
- С кем я разговариваю? – спрашиваю в свою очередь.
- Потрясающе, - невпопад отвечает блондинка, - я дала ему всё, что нужно, чтобы убрать убийцу, а он задает мне какие-то дурацкие вопросы. У меня всего полторы минуты, капитан!
И только тут я замечаю, что левая её рука перевязана. Она ранена, это её отпечаток украшал мою подушку.
Странное приспособление на правом запястье блондинки неожиданно просыпается пульсирующим красным светом.
- Всё, - говорит она, - пять минут истекли, мне пора уходить. Можете быть спокойны, ваш преступник не появится до следующего полнолуния. Он сейчас будет нервы лечить.
И только я хочу сказать, что так дела не делаются, как она поднимается с кресла и ныряет в проем двери, оставляя мне головную боль и этот несносный запах озона.
Но почему я? Почему она пришла ко мне? Был бы на моем месте Клименко, он нашел бы нужные слова.

***

Утро встречает меня хмурыми облаками, налитыми свинцовой тяжестью, и тупыми ударами боли в висок. Похоже, ночные визиты и этот раздражающий запах не проходят даром.
Собираюсь на работу, таскаясь по квартир и скрипя суставами, как старый дед. Если блондинка не обманула, нападений можно пока не бояться. Надо потормошить нашего знайку-зазнайку на предмет подобных перерывов в благословенной Америке. Ведь там, как он невзначай похвастался, проживает его бывшая одноклассница, которая сейчас, ни много, ни мало, а целый детектив в полиции Лос-Анджелеса. Потому Димка и получил такую массу ценных сведений. Школьная любовь не забывается, даже если её раскололи морские мили и сухопутные километры.

Пока брею заспанную свою и опухшую за ночь харю, вспоминаю ночной визит. Каждое слово странной той посетительницы, каждый жест, гримасу и поворот тела.
Как учил меня батя, проработавший всю жизнь учителем труда, иногда движения говорят больше, чем слова. Ученик, бывало, не успевал даже рта открыть, а отец уже точно знал – сейчас соврёт, поганец.
И чем тщательнее я вспоминаю ту блондинку, тем больше прихожу к выводу, что она-то точно не врала. Даже в мелочах.

Звонок на сотовый застает меня, когда я уже открываю дверь, чтобы уйти. Ловушки ставить не стал, потому что бесполезно, а вот скрытую камеру, которую выклянчил у Голованова вчера в кабинете, установил. Если кто придет, мы, по крайней мере, узнаем, как они это делают.

- Лёха, - Клименко торопится так, что не делает паузы в словах, - мне Катрин только что позвонила, они взяли одного урода прямо у двери, представляешь. Много не сказала, потому что сам понимаешь – профессиональная тайна, но кое-что поведала. Давай, дуй на работу быстрее, полковник в кабинете уже рвёт и мечет почем зря.

Ух ты, вот это удача! С громким щелчком закрываю за собой дверь и мчусь на стоянку. Привилегии профессии – мою машину никто и никогда не перекрывает. После того, как у одного полудурка в кармане нашли следы от кифа, желающих испытывать мое терпение резко поубавилось.


А в кабинете полковника Клименко уже приготовился к ответственной речи. Он даже побрызгался одеколоном, который мы подарили ему на последний день рождения. Чудны дела твои, Господи.
- Ну, Дмитрий Леонидович, - торжественно произносит Голованов, - просим-просим, начинайте. Аудитория у ваших ног.
Димка откашливается, поправляет несуществующую бабочку, делает глоток воды прямо из графина и раскрывает папку с бумагами.
Если отбросить слова восхищения работой американской полиции, которые нет-нет, да и прорывались в речи нашего умника, то ситуация в солнечном городе Лос-Анджелесе такова…
Первые два нападения они элементарно прозевали. Это ж Голливуд, накачанного амбала, разрисованного затейливыми рунами, приняли за очередного актера, а дверь – за спецэффекты из фантастического блокбастера.
И лишь когда улеглась шумиха, перед операторской камерой остался лежать мальчишка, разносящий кофе. Но даже тогда звёздные недотёпы не связали между собой два этих факта. Смерть паренька списали на несчастный случай, про дверь забыли, хотя режиссёр еще пытался найти её автора. Уж дюже ему натуральность понравилась.
Через две недели выход татуированного качка повторился, когда в павильоне одиноко репетировала актриса второстепенной роли. Красотку нашли утром, и вот уже тогда судмедэксперт дал заключение о том, что обе жертвы задушены одним человеком, обладающим поистине невиданной силой.
А если где-то пахнет серией, то ФБР прибывает на место преступления быстрее газетчиков.
Первая федеральная засада у двери провалилась полностью, когда бойцы из SWAT один за одним бесславно ушли в отключку, едва распахнулся серебристый прямоугольник.
Но ФБР не было бы ФБР, если б там не работали мозги уровня минимум нашего Клименко.
Кто-то из ученых предположил, что дело либо в излучении, сродни рентгеновскому, либо в психологическом воздействии невыясненной природы.
На следующее рандеву ребята явились во всеоружии: просвинцованных бронежилетах и анти-взрывных шлемах с толстенными бронебойными стёклами. Да уж… Нам о таком снабжении приходится только в откровениях бывших любовниц читать.
В результате спланированной акции разрисованный рунами бугай был взят под черно-белые рученьки и отправлен в засекреченную тюрьму ФБР на каком-то тропическом острове.
И всё… дальше полномочия нашей американской осведомительницы закончились. Пишите письма, что называется.

- Ну и что нам это даёт? – фыркает Голованов. – Ну, взяли и взяли, молодцы. А нам как с нашим клоуном быть? Где я вам возьму такие бронежилеты? У нас только и есть, что очки Платонова, да его странная блондинка с непонятными разговорами. Я вам даже группу захвата могу только через главк организовать, а на это чёрт знает сколько времени уйдет.

Клименко пытается что-то сказать со своего места, но хмурый взгляд полковника прочно усаживает его обратно на стул.
- Значит, так, - подытоживает начальник, - пока устраиваем засады у этой чертовой двери. Дежурить будем по очереди, очки передавать друг другу и беречь пуще собственной жизни. Пока чего-нибудь не придумаем, хотя бы убийства прекратим.

Мы с напарником выходим из кабинета расстроенного Голованова, и тогда уже Димыч говорит то, что не хотел слушать полковник.
- Я хотел предложить переехать к тебе и подождать блондинку там. Уж я бы нашел, что ей сказать.
Ну, судя по мечтательным глазам напарника, он хотел не только кое-что сказать моей ночной гостье. А при удаче, еще и пощупать.
- Спасибо, Дима, - искренне благодарю я, - от всей души, но обойдемся как-нибудь сами. У меня квартира маленькая и диван один.
- Я бы и на раскладушке мог, - обижается напарник и уходит.

Полковник отпустил меня отоспаться перед ночным дежурством, поэтому я с чистой совестью отправляюсь домой, мечтая о том, как наварю пельменей, поем от души и завалюсь на подушку.
Но, как говорится, расскажи блондинке о своих планах. Потому что, едва я после обеда доплетаюсь до дивана, как рядом с креслом распахивается чёртова дверь, и через порог ступает моя знакомая, одетая в вычурную, но явно полицейскую форму с нашитыми шевронами.
Уже здоровой левой рукой гостья держится за ремень, на котором висит странное приспособление, хотя и не похожее на наши пистолеты, но однозначно выполняющее те же функции. Это видно по положению пальцев, готовых выхватить оружие в мгновение ока. Уж в этом-то я разбираюсь, будьте уверены.

Но еще большим сюрпризом для меня становится то, что следом за моей блондинкой из двери выходит высокий седой мужчина в подобной форме.
- Капитан, - официальным тоном говорит девица, - позвольте представить вам руководителя отдела общественной безопасности – магистра Петра Анищенко. У нас мало времени, энергия перехода рассчитана на одного человека и пять минут. У нас две с половиной минуты, так что не перебивайте.
Когда магистр заканчивает говорить, внутри меня зарождается тихая ненависть. Непроизвольно я тянусь к кобуре с пистолетом, что лежит на кресле, но предусмотрительная легавая из другого мира (да, они прибыли из параллельной вселенной) мигом выхватывает из-за пояса свой странный аппарат, и меня сдувает с дивана как пушинку.
- Не дурите, капитан, - предупреждает она, - мы не используем огнестрельное оружие, оно приносит массу разрушений, но мощности моего хватит на то, чтобы расшибить вам голову о стену. Не говоря уже об излучателе коллеги. Это линзы клоуна вызывают кратковременный обморок, а аппарат закона способен разрушить вашу ДНК полностью.
- Мы уходим, - произносит магистр, - исполнение нашего предложения остается за вами. И лучше вам принять правильное решение, капитан.

***
- Какое решение? – нетерпеливо пытает меня Клименко после рассказа.
Как и обещала девица в свой прошлый визит, клоун не появился, несмотря на самое сенокосное для него время. Видимо, наша отчаянная засада самоубийц произвела на него слишком сильное впечатление. И сейчас пострадавший от полицейского произвола залечивает нервы в бесплатном центре психологической разгрузки.
- Мы должны убить его, - поясняю я. – Не пытаться арестовать, не пробовать войти в дверь, а просто взять, и убить.
- Но зачем? – удивляется Клименко. – Американцы же схватили своего маньяка, и ничего – никто не помер. Да, сложно, но можно попробовать. Мы просто не знали, с чем имеем дело, а сейчас знаем. Можно попытаться в брониках и спецназовских шлемах. Плюс твои очки – шансы очень велики. А это и премии, и звездочки на погоны.
- Никто никого не взял,- осаживаю я пыл напарника, - американский душитель скончался еще по дороге к месту заключения от внезапной остановки сердца. Ребята строго охраняют свой покой, просто так до них не добраться.

В кабинете полковник после моего отчета молчит несколько секунд, пытаясь уложить в голове всю полученную от меня информацию. Я его понимаю, в таком возрасте и узнать подобное – это не фунт лиха.
- Параллельный мир, значит, - протягивает Голованов, - вот оно что. А какого ляда им у нас понадобилось? Сидели бы у себя, да бабочек ловили.
Не могут они у себя бабочек ловить, особенно после того, как наш клоун умыкнул табельный Максимова. Вот после этого у них там и началась полная вакханалия. Такая, что даже комитет общественной безопасности пришлось учредить.
- Ну, убить – значит, убить, - на удивление легко соглашается полковник. – После полученной информации считаю это самым простым решением проблемы. Свободны, товарищи офицеры.


- Даже не думай, - произносит напарник за моей спиной, - я тебя одного никуда не отпущу.
Ну, блин, он уже мысли, что ли, читать умеет?
- Нет, Леха, - говорит Клименко, обходя меня справа, - просто я тоже научился понимать язык тела. Когда ты вот так хмуришь брови, это значит, что ты что-то задумал. А что можно задумать в данной ситуации? Только попробовать войти в дверь. Найти источник заразы.
- Но мы не знаем, как это сделать? – парирую я. – Моя блонди вряд ли скоро появится, она сказала мне всё, что нужно.
- Значит, будем дежурить вдвоем, пока не появится этот паразит со струной. А там что-нибудь сообразим на пару.

***


Мы дождались его на третью ночь.
Клименко, памятуя свой прошлый провал на дежурстве, занимается место за будущим проемом.

Около полуночи мы видим, как распахивается дверь, и через порог переступает изящная женская ножка в остроносой туфельке на высоком каблуке.
Пришелица вооружена компактным мини-узи и, несмотря на вечерний наряд, производит опасное впечатление.
Клименко невольно опускает руку с дубинкой, занесенную для удара по клоунской черепушке, а я, видя, что ствол разворачивается в его сторону, кричу изо всех сил:
- Ложись! Димыч, ложись!
Напарник послушно бросается на землю, красотка в черном платье презрительно кривит губы и разворачивается ко мне.
Израильское оружие с высокой скорострельностью способно изрешетить меня в лапшу за несколько секунд, но на голову девицы опускается наша, родная, полицейская дубинка, которую держит очнувшийся умник.
- Не в моем вкусе, - сообщает он маньячке, грациозно упавшей к его ногам.
Времени у нас остаётся в обрез, разбираться, куда подевался клоун, мы не собираемся. Я бесцеремонно перекидываю красотку через плечо, и мы втроем входим в дверь.

В переходе нас колбасит, как в ПАЗике без амортизаторов на разбитой дороге. Я еще как-то давлю в себе тошноту, а напарника откровенно выворачивает прямо на подол черного вечернего платья.
Благо, длится этот кошмарный полет всего несколько секунд, после которых мы выкатываемся прямо в центр овальной комнаты, заполненной людьми в белых халатах.
- Как вы сюда попали? – спрашивает пожилой очкарик, явный руководитель. – В переход встроена система распознавания по типу «свой-чужой», дверь не могла вас пропустить.
Я с облегчением опускаю свою ношу, особо не заботясь об её удобстве, выпрямляюсь и демонстративно достаю пистолет.
По лёгкому облачку страха, промелькнувшему на лице очкарика, вижу, что он знает, с чем имеет дело, хотя огнестрела в их мире нет, как убеждала меня моя гостья.
- Перестаньте, - нервно говорит учёный, - комната напичкана излучателями, а у нас строгие инструкции: в случае любой непредвиденной ситуации мы обязаны заблокировать двери и включить излучение на максимальную мощность. Гибель всех нас наступит через пару минут. И поверьте, она будет мучительна.

Девица на полу между нами начинает подавать признаки жизни. Узи у нее предусмотрительно отобрал Клименко, и сейчас с интересом вертит его в руках, примериваясь к короткому прикладу.
Очкарик, не отрывая от меня пристального взгляда, бросает своим помощникам:
- Окажите гражданке необходимую помощь и оставьте нас.
- С этими дикарями, профессор? – с испугом переспрашивает толстушка. – Разрешите остаться хотя бы мне, чтобы я привела в действие программу уничтожения.
- Так вот кто мы для вас, - горько усмехаясь, произношу я, - дикари.
- Останьтесь, Мария, - позволяет профессор, - почему-то мне кажется, что цивилизованного диалога у нас не получится.

***

Ассистент профессора поднимает нашу брюнетку с пола, она бросает на нас злобные взгляды, и ее уводят.
- Кадры надо подбирать тщательнее, - говорит профессор, глядя им вслед, - искусственное увеличение энергии перехода – и вот вы здесь. Я предупреждал, что дела сердечные плохие помощники в работе.
- Вы правы, - отзывается толстушка Мария, - я была против, но Михаилу хотелось произвести впечатление на свою новую пассию.

Если бы я точно не знал, что мы только что выпрыгнули из перехода между мирами, я бы решил, что мы находимся в обычной лаборатории обычного НИИ.
- Ну, что ж, молодые люди, - устало произносит профессор, - спрашивайте. Вы же за этим сюда прибыли.
И только я открываю рот, чтобы ответить, что мы прибыли не за ответами, как в дверь лаборатории раздается настойчивый стук.
- Именем Закона откройте!
Я узнаю голос блондинки, Клименко справа вскидывает ствол автомата, похожего в его руках на детскую игрушку.
- Оно и к лучшему, - с облегчением говорит ученый и идет открывать двери.
В комнату влетает моя ночная гостья в крайне раздраженном состоянии. Это видно по тому, какие гневные взгляды бросает она в сторону белых халатов.
Следом за ней, пригибаясь под проемом, входит уже знакомый мне магистр общественной безопасности. За магистром в лабораторию заходят бойцы местного спецназа. Параллельный мир это, или нет, но подобная гвардия вычисляется на раз. Все прибывшие вооружены такими же странными приспособлениями, которые я видел в прошлый визит.
- Взять всех, - отрывисто приказывает магистр.
Профессор снимает очки, становясь похожим на растерянного ребенка, и протирает их полой халата.
- Как это взять? – удивленно спрашивает он.
- Арестовать, - рявкает блондинка.
- Но…, - в голосе ученого слышится откровенное изумление, - вы не можете. Не имеете права. У нас даже тюрем нет.
- Со вчерашнего вечера есть, - любезно отвечает магистр, пока бульдоги из спецназа берут ученых в захват.

- Теперь вы, капитан…
Блондинка подходит ко мне, Клименко нарочито спокойно передергивает затвор узи, но я останавливаю его. На нас нацелены все свободные излучатели, что находятся в руках местной полиции. Не хочется на собственной шкуре проверять, как распадается моя ДНК.
Поэтому, я демонстративно кладу пистолет на стеклянный столик и поднимаю руки. Напарник еще колеблется пару секунд, но после вопросительного взгляда блондинки делает то же самое. Мы сдаемся.
- Увести, - отрывисто бросает она, и нас выводят из лаборатории.
На выходе из здания, ничем не отличающегося от любого нашего НИИ, нам завязывают глаза и, мягко направляя, ведут в машину.
Не знаю, была ли это именно машина, но точно средство передвижения. Потому что под полом под моими ногами начинают урчать моторы, и мы двигаемся с места.
- Лёха, чего делать будем? – спрашивает Клименко. – Как-то я без оружия чувствую себя не в своей тарелке. ПМ-то тоже отобрали, хотя обыскивать они не умеют.
- Ой, не знаю, Димыч. По ситуации сообразим. Пока что нас не бьют и не убивают.
- Голованов, наверное, с ума там сходит, - вздыхает напарник.
Тычок в бок предупреждает меня о том, что нам стоит замолчать, и Клименко послушно затыкается.

Повязку с глаз у меня снимают уже на месте – небольшой квадратной комнате без окон с одним столом и парой стульев посредине. Классическая комната для допросов. Но какая-то… слишком театральная что ли. Словно декорация, которую наспех лепили не очень трезвые мастера. С напарником нас разъединили, его, видать, увели в другую такую же комнату.
Охрана выходит за дверь, оставляя нас с блондинкой.
- Меня зовут Светлана, - наконец, представляется она, - со вчерашнего вечера я являюсь начальником полиции общественной безопасности. И всё из-за вас, капитан.
В голосе ее чувствуется горечь и обида. Хотя, причем здесь я? Искренне не понимаю.
- Ну, почему вы просто взяли и не убили своего клоуна?
Ей не нужны мои ответы, она просто очень зла на меня.
- В вашей Америке двоих убили безо всяких лишних вопросов. У третьего сработал чип защиты, отключающий сердце. В вашем Магадане пришельца тоже просто застрелили, а вот вы со своим идиотом-напарником зачем-то подались в герои. Объясните, зачем?

И вновь, только я собираюсь ответить, что мы пришли сюда для того, чтобы больше нигде и никогда не открывались серебристые прямоугольники, как распахивается входная дверь, и входит магистр.
- Отдохните, Светлана, - мягким голосом выпроваживает он начальника полиции, - я сам поговорю с задержанным.
Блондинка бросает на него благодарный взгляд и выходит, а мне отчего-то становится не по себе. Если б я смотрел полицейский боевик, где действуют хороший следователь и плохой следователь, я бы решил, что меня сейчас будут убивать.
Магистр занимает свободный стул и откидывается на спинку.
- До недавнего времени, - начинает он разговор не со мной, - я был всего лишь магистром социологии при историческом университете. Но последние события вывели ситуацию в обществе на критический уровень. Правительству пришлось пойти на крайние меры и учредить и комитет общественной безопасности, и полицейское отделение. Мы даже спезнац обучили в ускоренном режиме.

Но неторопливый монолог меня не устраивает, я перебиваю седого собеседника:
- Где мой напарник? Он жив?
Магистр, наконец, вспоминает о моем существовании и смотрит на меня удивлённым взглядом:
- Конечно. Мы не убиваем людей, как это делаете вы. И не пытаем в застенках, как вы. Мы – общество победившего гуманизма. У нас нет ни тюрем, ни карательного аппарата. До недавнего времени не было.
- А как же профессор?
- Ему просто зададут несколько вопросов. Как получилось так, что произошло несанкционированное увеличение мощности перехода, и откуда у туристки запрещенное огнестрельное оружие. По результатам беседы будут приняты меры безопасности, профессору вынесут общественное порицание, и он продолжит исполнять свой гражданский долг.

Гражданский долг?! Это гражданский долг? Направлять туристов, жаждущих крови, в другие миры – это просто гражданский долг?
На стол перед моим тюремщиком ложится излучатель, который он достает из-за пояса. Я не очень силен в физике, но даже мне зеленая кнопка на прикладе говорит о том, что он полностью заряжен.

- Не сходите с ума, капитан, - недовольно морщась, осаживает магистр мой пыл, - любое развитое общество требует жертв. Вопрос только в том, кто станет жертвой. Стараниями наших ученых мы этот вопрос решили ко всеобщему благу. Да, существуют проблемы и недоработки, мы это признаем. Признаем и пытаемся своевременно исправлять.

После долгой и абсолютно пустой беседы меня выводят наружу. По длинному коридору ведут в другую часть здания, а по дороге ко мне присоединяется Димыч. Чёрт, дружище, я так рад тебя видеть!

Как и обещал магистр, нас пальцем не тронули. Просто вывели из лаборатории, чтобы мы не натворили там дел, а сейчас ведут в местную тюрьму, которую сотворили за двое суток так же наспех, как и всё остальное.

Похоже, в тюрьму они переделали какую-то местную гостиницу. Уж дюже камеры смахивали на удобные номера, а не тюремные застенки.
Об ограничении нашей свободы говорили лишь закрывшийся за нашими спинами замок, да небрежные решетки на окнах.
- Детский сад просто, - усмехается Клименко и достает внутреннего кармана куртки перочинный нож, - говорю же – обыскивать не умеют.

В камере у нас оказался даже телевизор, или его аналог. Программ, правда, было всего две. Одна – новостная лента с бодрыми дикторами, вещающими о красотах местного общества победившего гуманизма, и вторая – развлекательная, с идиотскими клоунами на сцене, один из которых был максимально похож на нашего маньяка.
- Выключи, - прошу я напарника, - сил нет ни смотреть, ни слушать эту муть.
- Не выключается, - отзывается Клименко, - только в 21.00 само вырубится. Похоже, мы находимся, под некоей программой перевоспитания.

Нас держат взаперти уже третьи сутки. На содержание жаловаться грех, кормят отменно, в номере душ и все принадлежности. Нам даже ежедневно приносят чистое бельё и бритвы, которые забирают сразу, едва мы с напарником закончим шкрябать свои щёки.
Убежать мы хотели еще в первый же вечер, открутив ножом решетки, но Димыч обнаружил в решетке скрытые излучатели с датчиками движения.
Поэтому, сейчас он смотрит днями напролет новости, пытаясь из потока этого слащавого дерьма выудить необходимую информацию, чтобы разобраться в мироустройстве этого дурдома.
И что вы думаете? Я же говорю – академик.
Если коротко, то вот что он понял…
Это общество, в котором преступления отсутствуют как явление. Нет ни краж, ни изнасилований, ни грабежей с убийствами. Общество победившего гуманизма, как они называют себя сами. Полиция есть, но исполняет больше надзорные функции, вроде поиска заблудившихся детей и спасения котят с деревьев.
Огнестрельное оружие тотально уничтожено больше ста лет назад и находится под строжайшим запретом. Вместо табельных у местной полиции неионизирующие излучатели узко-направленного действия, вызывающие кратковременную потерю сознания.
- Тут я не особо разобрался, я не медик, - признается Клименко, - что-то связанное с блокировкой кислорода в каком-то отделе мозга. При редком применении вещь не очень опасная. Но это то, чем нас вырубал клоун. Только излучатели были встроены в линзы. Здесь по телику рекламу этих линз каждые полчаса крутят, сволочи.

Не то слово, Димыч! Даже я, далёкий от науки, скумекал что здесь к чему. Полгода назад в безупречном обществе начались психологические проблемы. Тягу законопослушных граждан к мелким правонарушениям удовлетворяли на местном уровне. Хочешь кого-то изнасиловать? Нет проблем. Подавай заявку в муниципалитет, оплачивай пошлину, и тебе подберут жертву, мечтающую быть изнасилованной. Все довольны, все расходятся, бюджет пополняется.
Хочешь украсть? Какие вопросы? Нет долгов по налогам, плати пошлину – и вперед, в любой супермаркет. Владельцу торговой точки возмещается любой ущерб.
Сложнее было с убийствами. Никто не хотел убиваться по собственному желанию, и общество зашло в тупик с поиском жертв, которых само же и требует. Людей, склонных к маниакальному поведению поначалу держали на убойных препаратах, снижающих уровень агрессии, но долго так продолжаться не могло. Когда-нибудь грянул бы социальный взрыв.
Но именно полгода назад их ученые, перед которыми была поставлена общественная задача, открыли возможность перемещения между мирами.
- Здесь я опять же не до конца понял, как они это делают, - жалуется Клименко,- что-то связанное с теорией струн и многомерностью пространства.
- Вы правы, молодой человек.
Голос профессора доносится от дверей, а мы были так увлечены разговорами, что пропустили щелчок замка. И за спиной у него я вижу Светлану. Чёрт, я начал к ней привыкать. Не говоря уже о Клименко, который резво приосанивается и, невзирая на равнодушный взгляд блондинки, приглаживает взъерошенные волосы. Вот кобель! Хотя, памятуя свою единственную встречу с благоверной напарника – дочери приятеля отца – монументальной, громкоголосой барышней, я не удивлён, что Димыч отказался бежать в первый же день.
Местный Эйнштейн проходит в комнату и присаживается в кресло у окна.
- Представьте, что вы живете в двухмерном мире, молодые люди, - академическим тоном начинает он лекцию для дикарей, - и однажды через ваш мир пролетает светящийся шар. Как вы увидите его? Сначала это будет отблеск в небе, потом точка, потом круг, а потом всё исчезнет. И двухмерные люди не поймут, что только что стали свидетелями многомерности пространства. Так вот наша, как вы ее называете, дверь – это и есть пролетающий через ваш мир наш шар. Он многомерен, просто вы не в состоянии этого понять. А мы сумели развернуть одно из измерений и пробить брешь в мембране между нашими мирами.
Светлана начинает заметно нервничать. Похоже, если профессора не остановить, он будет говорить очень и очень долго. Но пришли они сюда явно не для того, чтобы просветить таких дикарей, как мы.
- У нас мало времени, - предупреждает блондинка, - народ вышел на улицу. Нам нужна помощь этих питекантропов.
- Да, - легко соглашается профессор, - договорим по дороге.
И нас выводят из тюрьмы, уже не завязывая глаза. Ведут по коридору, а учёный торопится рассказать свою историю.
- Мы хотели подарить людям радость многообразия, но правительство решило иначе.

Они стали отправлять маньяков на экспорт, чтобы любой желающий мог удовлетворить в нашем мире свою тягу к чужой крови. Мы для них – мир, населённый дикарями, испытывающими удовольствие от убийств и мучений.
Пятиминутный переход предоставляется бесплатно любому желающему после прохождения необходимых психологических тестов. Докажи, что маньяк, и добро пожаловать в иную реальность, где убийства считаются нормой.

В тот вечер, когда лейтенант Максимов рассказал свой последний в жизни анекдот, клоун вернулся домой с новым трофеем. Поцеловал детишек на ночь, поднялся в супружескую спальню, чтобы похвастаться игрушкой любимой супруге и случайно нажал на спуск.
Прогремел выстрел, пороховые газы попали клоуну в нос, а примерная супруга распласталась на шелковых простынях, заливая их темной кровью, хлынувшей из простреленной артерии.
И вот здесь у нашего маньяка крышу-то и снесло напрочь. Он выскочил на улицу, размахивая пистолетом и лихорадочно паля во все стороны. По какой-то невероятной случайности абсолютно все выстрелы нашли свои цели. На ночной улице остались лежать пятеро законопослушных граждан.
Жертв похоронили с почестями, клоуну вынесли общественное порицание, инцидент замяли.
Но отголоски его Клименко выудил еще из новостей. Начались волнения, пациенты клиник принялись массово отказываться от лекарств и требовать внеплановых путешествий, во время которых у нас начало пропадать оружие.



- Да вы садисты! – неожиданно восклицает напарник и останавливается. – Вы сами-то понимаете, что хуже нас? Кто дал вам право на наши жизни?
Я напрягаюсь, потому что подобная экспрессия моему другу несвойственна.
- Зато мы не сжигаем людей в печах и не сбрасываем им на головы бомбы, - огрызается Светлана.
- Да ну и что, - продолжает Клименко, - но вы-то кто такие, чтобы решать, что нам можно делать, а чего нельзя?
- Ой ли, - с сарказмом отвечает начальник полиции, - а рабовладение? Разве тогда вы не решали за других людей?
- Вспомнили тоже, - фыркает напарник, - когда это было-то? Сейчас всё давно в прошлом, сейчас мир на Земле.
- Да, но для этого вам пришлось сбросить на этот мир две атомные бомбы.
Да, они хорошо выучили нашу историю, ничего не скажешь.
- Достала ты меня, краля - неожиданно произносит напарник и одним неуловимым движением достает нож из кармана.

Он берет растерявшуюся блондинку в боевой захват и приставляет лезвие к шее.
- Излучатели на землю, - командует Клименко, - Лёха, поднимай. Сами разберемся, как они работают.

Профессор, как настоящий кабинетный червь, очень пугается нападения и снимает очки дрожащими руками.
- Это источники контролируемого гамма-излучения, молодые люди, - зачем-то объясняет он нам, - мощность каждого такова, что сжигает человека изнутри за несколько минут.
По тому, как вздрагивает напарник, я понимаю, что с этими штуками лучше не играться.
- Лучевая болезнь, - говорит Димыч, - моментальная доза смертельной радиации. Ты превращаешься в живую головёшку. Живодёры! У нас даже фашисты до такого не додумались.

Я тоже внутренне ежусь, представляя, что стало бы с нами, рискни мы прорываться сквозь оконные излучатели.
- Браво, браво, - доносится от дверей саркастический голос магистра.
- Я предупреждал, что бойцов спецподразделения стоит отправить на обучение в ФСБ. Даже обыскать только не могут.

Это произносит очень знакомый нам голос. Голос, который мы у себя дома частенько слышали с телеэкранов. Это говорит наш, земной, премьер-министр. Это именно он постоянно твердил о необходимости применения оружия возмездия, снятия моратория на смертную казнь и ратовал за военные походы.

От неожиданности Клименко ослабляет захват, и блондинка выкручивается из-под его руки, попутно отвешивая напарнику смачный удар между ног.
От чего Димыч охает и резко сгибается пополам. Я невольно делаю шаг вперед, чтобы врезать этой дуре в попытке отомстить за честь друга, но тихий, испуганный профессор толкает меня в бок, заставляя споткнуться и позорным образом распластаться на полу.
- Будешь знать как трогать меня без разрешения, - шипит разъяренная Светлана и примеривается еще к одному удару.
- Достаточно, - останавливает её магистр, - наши гости всё поняли.
- Увести в камеры, - кивает он охранникам.

Нас опять уводят обратно, и последнее, что мы слышим – это выговор, который магистр делает Светлане:
- А вас, дорогуша, ждёт общественное дознание. Что за цирк вы тут устроили? Чего вы хотели добиться, освобождая этих дикарей?

Так, похоже, мы имеем дело с двумя противоборствующими группами. Как бы еще разобраться, чью нам принять сторону?


В камере Клименко сразу ложится на кровать и отворачивается к стене.
Мало того, что боль такая, будто звезды перед глазами пляшут, так еще и обидно до чёртиков.
- Димыч, ну ты как? – с сочувствием спрашиваю я.
- Да уж, - отзывается он, - тяжелая у твоей подруги… ножка. Вдарила, так вдарила.
- Она мне не подруга.
- Да и черт с ней. Чего опять делать будем, Лёха? Как бы разобраться - кто тут за белых, кто за красных. О, а почему телик молчит?

И то правда. За последней кутерьмой событий мы даже не обратили внимания на молчащую стену, куда была встроена говорящая панель с бесконечно галдящими головами. А ведь до последнего ее невозможно было заткнуть.
- Что происходит-то, а?

На улице раздаются громкие голоса, один из которых принадлежит премьер-министру. Нашему премьер-министру. Еще одна загадка этого мира в копилке остальных странностей.
- Граждане, - хорошо поставленным голосом взывает он в мегафон, - расходитесь по домам. Силы общественного порядка держат обстановку под контролем. Мы строго стоим на страже наших гуманистических достижений и никому не позволим раскачивать ситуацию внутри общества.
Очень похоже на домашние призывы не качать, не усугублять и не мешать.

Клименко подходит к окну и выглядывает наружу, стараясь высунуть шею для максимального обзора. Ага, разбежался. Излучатели начинают предупреждающе пощелкивать, и напарник сразу втягивает любопытную голову обратно.
- Суки! – с чувством произносит он и садится в кресло, нахохлившись, как индюк.

А у меня не идет из головы фраза Анищенко про цирк, дикарей и освобождение. И чем больше я размышляю, тем более склоняюсь к мысли, что в любой другой ситуации я бы встал на сторону Светланы. Этот слащавый магистр мне активно не нравится. Этот кадр из той породы, что мягко стелют, да жестко спать.
Меня отвлекает звук отмычки, ковыряющейся в замке. Профессиональная память на звуки.
Я молча подаю напарнику знак, он встает с кресла мягко, как кошка, и мы занимаем позиции по обе стороны двери. У меня в руках простыня, Клименко захватил графин с водой.
Да, работает явный новичок. Слишком долго ковыряется в замке, и вместо того, чтобы вскрыть личинку, он просто курочат сам замок, заклинивая его насмерть.
- Отойдите, профессор, я сам попробую, - слышим мы громкий шепот.
-Ну, попробуйте, Михаил, - обиженно отвечает знакомый ученый очкарик.

Я покачиваю головой с мыслями «вот, олухи, небесные», примериваюсь и шарахаю ногой навстречу этим горе-взломщикам. Не тюремная же камера, а гостиничный номер. Поэтому, дверь запросто вылетает наружу, едва не прибив ассистента профессора. Он неожиданности тот смешно ойкает и отпрыгивает в сторону.
- У нас мало времени, молодые люди, - тут же вступает профессор, - Светлана находится под домашним арестом, клоун-маньяк по слухам казнен, что и вызвало народные волнения. Премьер-министр вносит в Парламент предложение о введении уголовной ответственности и смертной казни. У него, оказывается, уже готов проект УК, молодые люди! Мы изучали вашу историю, это ваша Германия 30-х годов.

И в голосе учёного слышится такая неприкрытая горечь, что мне становится его жаль. На глазах у него рушатся идеалы, которым он служил всю жизнь. Хороши были те идеалы, или плохи, но они были его стержнем.

По обе стороны двери лежат два охранника, на мой вопросительный взгляд ассистент с гордостью отвечает, что они просто усыплены газом собственной разработки. Головастый мальчишка. Но мне хочется задать ему один вопрос – какого черта он впустил в наш мир ту крашеную сучку с мини-узи в наманикюренных лапках? Он, вообще, представлял, сколько народа она могла положить, будь та остановка полна людей?

Михаил сразу тушуется и сбивчиво объясняет, что вот так. Он долго ухаживал за дорогой светской львицей, но та не обращала на него никакого внимания. Пока однажды не пришла к нему сама с такой вот неординарной просьбой. Дамочке захотелось пострелять в забавных зверушек из другого мира. В их закрытой тусовке ходили слухи, что от подобных сафари получают совершенно незабываемые эмоции, до которых разрешённым легким наркотикам – как до Луны. Но зарегистрированным маньяком никому быть не хотелось, поэтому байки о похождениях знакомых знакомых пересказывались с придыханием и тайной завистью.

Ошарашенный парень, обласканный ночью изысканной, великосветской лаской, согласился к утру. Бедняга упустил из виду, что любой всплеск энергии перехода фиксируется на пульте комитета психического здоровья. А уж увеличение энергии перехода и подавно.
А где он взял автомат?
Тут Михаил окончательно сбивается с темпа разговора и начинает отчаянно заикаться.
- Я виноват, - признается профессор, - у нас инструкции на этот счет. Все прибывшие из вашего мира должны сдать добытое вооружение для уничтожения. Но я же ученый, мне стало просто интересно – как же оно устроено. Вот и припрятал эту игрушку, чтобы раскрутить на досуге. Раскрутил на свою голову. Еще и сыну показал, как действует.
- Да вы тут все больные! – восклицает Клименко. – Вас самих надо в клетку запереть и по площадям возить.

Вот так, за разговорами, нас осторожно выводят наружу, где у обочины припарковано черное авто с матовыми стеклами. Автомобиль не похож на наш, с места он трогается мгновенно, звук мотора еле слышен.
- Это включаются реакторы, - поясняет профессор, - мы сумели обуздать термоядерный синтез.
- Круто, - говорит Клименко, - практически халявная энергия.
- Это и есть основа нашего экономического благополучия.
С гордостью отзывается учёный, пока Михаил ведет машину, лавируя между другими авто.
Мы едем в загородный дом профессора, как нам объяснили еще в камере. Там нас будет ждать Светлана.
- Папа!
Светлана выбегает наружу и бросается профессору на шею, а мы с напарником удивленно переглядываемся.
- Нас так и не представили друг другу, - смущённо произносит учёный, - Александр Викторович. Отец этой сумасбродной девчонки.
- Это я уговорила его помочь вам, капитан, - обращается ко мне блондинка.
Странное дело. Я вдруг неожиданно замечаю, какие же у нее красивые глаза. Удивительно глубокого лазоревого цвета, словно летнее небо в деревне у бабушки.
Клименко легко пихает меня в бок, потому что я теряю нить разговора.
- Я присягала другим законам, - продолжает блондинка, - и другим идеалам. Но вчера я подслушала разговор магистра по телефону. Они собираются вас убить. Отравить за ужином. Вас не хотят отпускать обратно, в лабораториях ФБР уже тестируются очки против нашего излучения. Если сюда войдет ваша армия, вооруженная до зубов, нам не выстоять, любым излучателям требуется время для перезарядки. Программу переходов собираются закрыть, вас же решено уничтожить.

Ну, что ж, логично. Отпускать нас обратно – слишком рискованно, мы узнали достаточно о здешнем мироустройстве. Оставлять в живых попросту незачем – мы никогда не перевоспитаемся и не впитаем дух их лживого гуманизма.
- Говорю же, живодёры, - резюмирует напарник, - а речи-то какие толкали, зашибись.

Они решили отправить нас обратно, пока работает последний переход в их институте. Это чертовски опасно, признаётся Светлана, потому что вход в институт охраняется. Но для этого с нами Михаил, жаждущий искупить свою вину. Ему нужны всего лишь контейнеры с усыпляющим газом.
Светлана быстро одевается в форму, пристёгивает к поясу излучатель и оборачивается к отцу.
- Не беспокойся за нас с братом, папа.
- Будьте осторожны, дети мои, - отвечает профессор.
Снимает очки и как-то сразу состаривается, становясь похожим на немощного, дряхлого старика.

А из кладовки уже вылетает Михаил с газовым контейнером в руках, и мы вчетвером выходим из дома. Светлана изо всех сил старается не оборотиться, чтобы не увидеть, как враз постаревший и поникший ее отец машет им в окно.

Но Михаил не успевает даже взяться за ручку машины, как у обочины паркуется правительственный автобус, из которого гурьбой вываливаются бойцы местного спецназа. Вооруженные, ни много, ни мало, а натуральными автоматами.
- Я догадывалась, - горько говорит Светлана, - что где-то в правительственных лабораториях давно налажено производство огнестрела. Скажите только, зачем?

На этот вопрос ей отвечает премьер-министр двух Вселенных, вальяжно выступающий из автобуса.
- Новые времена требуют непростых решений, милочка. И я, как облеченный властью, просто обязан взять на себя ответственность за общественную безопасность.
Нас забирают всех четверых. Не особо церемонясь, запихивают в автозак и водитель включает реакторы под нашими ногами.
Мы с напарником даже по запаху пороха чувствуем, что бойцы прошли обучение и уже не похожи на тех мягкотелых гуманистов, которые упустили при обыске нож.
- Слышь ты, облеченный властью, - заговариваю я, - на кой ляд мы тебе сдались? Отправь нас обратно, да закрой эти чертовы переходы. Наши учёные до такого открытия лет двести еще не дотумкают.

Охранник справа чувствительно тычет меня в бок, отчего я морщусь и шепотом шлю его… Далеко, в общем.

Премьерская голова с идеальной прической нехотя поворачивается в мою сторону.
- Вы слишком много знаете, друзья. Мне не нужны слухи о том, что премьер у вас ненастоящий. Это повредит моему имиджу поборника справедливости.

- Больной ублюдок, - ворчит Клименко.
- Конечно, - охотно отзывается слуга народа, - только я всегда был умнее остальных, и диагноз мне никто не смог поставить. Зачем мне ваши пятиминутные туры, когда я могу круглосуточно путешествовать по двум мирам? Вопрос только в деньгах. Ваш мир уже стоит на грани третьей мировой войны, осталось подтолкнуть к ней здешнюю сопливую пастораль. А самому отправиться в третий мир, где пока воюют мечами. Как же забавно будет изобрести там порох.

Он мечтательно прикрывает глаза, и меня передергивает от отвращения. Это не просто маньяк, убивающий по полнолуниям. Это сверх-маньяк, наслаждающийся смертями миллионов, которых сам же и послал на гибель.
Это мерзавец, мнящий себя демиургом и переставляющий на шахматной доске целые цивилизации.
И он прав – вернись мы обратно, приложим все силы для того, чтобы достучаться до тех, кто смог бы его остановить.
- Подонок, - шипит сквозь зубы Светлана, - какой же ты подонок.
И лишь Михаил подозрительно молчит, сосредоточенно глядя в одну точку и держа руки в карманах. Контейнер с газом у него, конечно же, отобрали, но нас не связали. А зачем? На каждого из нас по два охранника. Шесть стволов против излучателя, которому нужна перезарядка.

Неожиданно профессорский сын вытаскивает из кармана правую руку с зажатой в ней маленькой капсулкой.
- Внимание, - говорит Михаил, не обращая внимания на тычок охранника, - здесь вирус бубонной чумы. И если вы так хорошо знаете историю другого мира, то понимаете, что это такое. И что произойдет, когда я раздавлю капсулу.

Судя по тому, что охранники дружно берут автоматы наизготовку, они не в курсе что такое средневековая чума. И лишь премьер-министр стремительно бледнеет.
- Где ты это раздобыл, щенок? – наконец, справившись с дрожащими губами, спрашивает он. – Ты блефуешь, там просто вода. Или физраствор. Ты же не идиот, и понимаешь, что заболеешь сам.
- Плевать, - коротко и ясно отвечает профессорский сынуля.
Нам с напарником становится не по себе. А судя по совершенно невменяемому взгляду Михаила, он способен раздавить капсулу.
- Ты так не шути, малец, - произносит Димыч, - это не игрушка. Выкосит полмира, даже не чихнет.
- Мишенька, - с неожиданной лаской в голосе вступает сестра, - положи бяку на место.
- Останови автобус, придурок, - говорю я чинуше, - тряхнет на ухабе, и капец.

Премьер дает знак водиле, тот глушит реакторы. Под угрозой заражения Михаил заставляет охранников сложить автоматы и выгоняет всех из авто. Светлана юрко, как мышка, пробирается на водительское сидение и трогает машину с места.
- Пронесло,- выдыхает напарник.
- Ты же блефовал, да? – спрашиваю я.
И нам всем становится как-то неуютно, когда Михаил отвечает, что был совершенно искренен. Это, действительно, была чума, которую его папа принес из единственного своего путешествия. Переход совершенно случайно открылся в лаборатории вирусологии в Хиросиме посреди ночи. Папа схватил из морозильника первый попавшийся контейнер с культурами различных вирусов, а после запечатал переход.

- Только они неактивные, - жизнерадостно сообщает Михаил, - из них противочумные сыворотки делают. И это чума животных, она для человека не опасна. Я хотел захватить еще холеру, но папа не разрешил.
Судя по всему, парень отчаянно собой гордится. Как же, как же. Всю жизнь был на побегушках у именитого отца, проворонил красотку с автоматом, а сейчас спас всех нас от неминуемой гибели. Герой дня, не иначе. А куда мы, собственно, едем?
Димыч деловито возится с оружием охранника. Сюрпризов нет, это калька с нашего АК -12. А чему удивляться, если все необходимые технологии им на блюдечке принесет сам премьер-министр.
- Думаю, клоун с вашим пистолетом стал для них неприятным сюрпризом. - вслух рассуждает Светлана. – Уличные волнения если и входили в их планы, то не так быстро.
На приборной панели внезапно оживает переговорное устройство. Оно начинает мигать зеленым огоньком, а после нажатия кнопки заговаривает тошнотворно-сладким голосом магистра.
- Света, девочка моя, ты что такое творишь? На чьей ты стороне? Ты же давала присягу.
- Народу, - огрызается блондинка, - я присягала народу, который вы собираетесь стравить в гражданской войне.
- Этих сытых крыс уже давно пора хорошенько встряхнуть. У них от безделья мозги совсем закисли. Нужен рывок вперёд, а его даёт только война.
- Да пошёл ты, - отзывается Светлана и одним движением вырывает приёмник из гнезда.
Я начинаю уважать эту хрупкую милашку всё больше и больше.
- Ну, - подает голос Клименко, - судя по всему магазины полные. Ребята втарились по-взрослому. Эх, вот это по-нашему! Лёха, лови.
Он передает мне автомат, который я беру в руки с чувством лёгкой ностальгии. Честно говоря, даже не думал, что так буду скучать по привычному прикладу в руках.

- Едем в лес, - не поворачивая головы, объясняет Света, - недавно мы накрыли незаконный склад радикалов. Один из них дал координаты очередного бункера, но началась катавасия с вами, и об этих повстанцах все забыли.
Ну, что ж. В бункер, так в бункер. Всё лучше, чем сидеть взаперти в камере, ожидая, когда тебе принесут правительственную отраву.

***

Ну, честно говоря, это не повстанческий бункер, а «дети шпионов» на минималке. Какие-то подростковые листовки с невнятными воззваниями, кустарно напечатанные книжонки с графоманскими рисунками.
- Подростки всегда и везде бунтуют, - пожимая плечами, говорит Светлана, - мы даем им такую возможность. А периодически, конечно, прибываем с обыском. После общественного внушения и запрета компьютерных игр подобное, обычно, прекращается. Хотя, пара особенно упорных у меня на примете имеются.
- Смотрю, вы всё предусмотрели, - издевательски произносит Клименко, - даже подростковые бунты. На всё и всех у вас имеются свои «возможности».
Вся симпатия моего напарника к блондинке пропала после того, как та съездила ему по самому дорогому. И сейчас Димыч всё время пытается ее подначить.
- Вас надо как-то переправить домой, - отмахнувшись от Клименко, как от назойливой мухи, объясняет Светлана, - но я не представляю как. И мне надо домой, надо остановить волнения и достучаться до правительства.
И после короткого препирательства нас решено пока оставить в бункере, где есть какая-то еда, вода и минимальные удобства. Детишки готовились к какому-то своему, одному им понятному, восстанию. Нам дают два автомата с полными магазинами, полицейскую рацию и навигатор, куда Светлана вбивает координаты своего дома.
А потом я вижу, как она улыбается мне уже из окна машины и вдруг понимаю, насколько у нее хорошая и добрая улыбка.
- Лёха, ты влюбился, - завистливо говорит Клименко.
- Иди к чёрту, - беззлобно отзываюсь я, - лучше давай решать, что нам делать. Мы в чужом мире. Я лично понятия не имею куда идти и к кому обращаться.
- Нам нужен переход, - авторитетно заявляет напарник, - любой. Насколько я понял из объяснений профессора, все переходы открываются в нашем мире в соответствующих координатах. Поэтому, клоун и приходил в одно и то же место раз за разом. Мы сейчас находимся примерно там же, где в наших Электрокамнях находится отделение полиции.

Как-то странно и необычно осознавать, что я нахожусь по сути дома. В другом мире, но дома.
А Клименко уже растормошил повстанческую заначку и протягивает мне пачку чипсов. Ну, конечно, это же дети, откуда им знать про крупы и тушёнку. Чипсы и газировка – вот и все запасы на случай войны.
Переход решаем брать тупо штурмом. Хорошо бы добраться до того, что открывается на родной автобусной остановке. Еще лучше – тот, который распахивается прямиком в мою квартиру.
- Ну,- говорит Клименко, закидывая автомат на плечо, - тронулись. Смотри в компас, Лёха, чтобы не заблудиться.

У нас мало времени. Если правительство закроет программу переходов, нам никогда не выбраться из этого мира.

***

Компас упрямо ведет нас по одному ему известному маршруту. Компас еще хранит тепло её рук и запах её лёгких духов. Это приятно чувствовать, но горько понимать, как же глупо взять и влюбиться в девушку из далёкого и чужого мира.
Нет, я не праведник, и далеко не девственник, но что-то в этой блондиночке было такое, чего я так и не смог найти в других женщинах. А что если…?
Мелькает шальная мысль увезти Светлану отсюда. Куда? В Элекрокамни, вестимо. В город, пахнущий выхлопами от завода. В отделение, где не хватает кадров. В мир, где по телевизору круглосуточно крутят фильмы с насилием и убийствами. Отличный план, капитан Платонов.

Клименко, идущий впереди, неожиданно пригибается и прячется за ветку раскидистого дерева. Впереди, прямо по курсу компаса, на широкой, освещенной солнцем, поляне стоят два черных джипа.
- Думаешь, кто-то сдал? – шепотом спрашиваю я напарника.
В ответ он молча пожимает плечами.
Задняя дверь джипа распахивается, оттуда выскакивают два поисковых пса, за ними – пара вожатых.
- Чёрт, - в сердцах произносит Клименко, - вся камера нами пропахла. Подушки, одеяла.
Вопрос кто нас сдал отпадает сам собой, когда из джипа выходит Михаил в сопровождении вооруженных охранников. Я чувствую облегчение от осознания того, что это не Светлана. Мне очень не хотелось бы в ней разочароваться.
- Живым не дамся, - сообщает Димыч и снимает автомат с плеча.
Я поступаю так же. Если уж умирать – так с оружием в руках, а не захлебываясь рвотой в тусклом гостиничном номере. Герои гибнут на посту, как любил говорить мой отец.
Мы синхронно передёргиваем затворы автоматов и демонстративно выпрямляемся в полный рост. Вожатые подзывают псов и пристёгивают карабины на ошейниках. В нашу сторону поворачиваются равнодушные зрачки автоматных стволов.
- Нам дан приказ взять вас живыми, - механическим голосом, лишенным всяких эмоций, сообщает один из охранников, - поэтому, оружие на землю, парни.
- Черта с два, - выкрикивает Клименко и даёт короткую очередь поверх голов.

Ни один из них даже не дрогнул! Словно против нас выставили терминаторов, а не живых людей.
- Ну что ж, - так же спокойно произносит робот в черном костюме без знаков различия, - мирно договориться не получается.

Неожиданно шею обжигает горячий укус какой-то местной мошки. Я непроизвольно ойкаю и хватаюсь за шею. В голове разливается тяжелый дурман, я подношу пальцы к глазам и с удивлением смотрю на кровь. Хочу спросить Димыча, что происходит, но язык во рту превращается в кусок бетона, а перед глазами падает непрозрачная пелена полного мрака. И последнее, что я помню – это как напарник с дротиком в шее падает рядом со мной.

***

Очухиваемся мы в цементном подвале привязанные к стульям. Привязаны мы втроём, включая Михаила.
- Простите, - говорит мальчишка, - они грозились убить папу, если я не покажу путь в лес. Я бы запутал их, но они взяли собак. А от них не уйти.

Старый добрый шантаж. Классика жанра. Срабатывает везде и всегда, в любом из миров.
- Где сестра? – спрашиваю я.
- Мы с ней разделились, - охотно отвечает парень, - она отправилась в полицию, а я домой. У нас в подвале хранится законсервированный переход. В нем нет энергии, но у папы есть ископаемый генератор с полным баком топлива. Его использование не сможет засечь ни один комитет. Мы хотели, чтобы вы ушли домой.

Но тут заявились правительственные бульдоги. Дальше можно не продолжать. Старичка-профессора скрутили сразу, а его наивного сына заставили выдать наше расположение. Интересно, а Светлану они тоже схватят, или побоятся? Это ведь общество победившего гуманизма.
- Хренамизма, - со злостью говорит напарник, пытаясь вырваться из верёвочных пут.
Тяжелая металлическая дверь подвала распахивается наружу, впуская премьер-министра в сопровождении магистра общественной безопасности. Ну, этого мы и ожидали.
- Вы мне предельно осточертели, - радостно сообщает нам слуга народа, - из-за вас я пропустил в Думе очередное заседание. На котором, кстати, обсуждался вопрос начала военных действий в отношении Китая. Но убить вас сразу я не мог – мы же никого не убиваем.
- Ты чё, дурак? – удивленно спрашивает Клименко. – Какой Китай? Он тебя танками раскатает и не поморщится.
- Вот именно, - еще радостней восклицает этот маньяк, - именно, что раскатает. Только не меня, а вас. Меня там уже не будет. И здесь меня тоже не будет. Позвольте представить нового премьер-министра этой прекрасной страны.
Магистр делает шаг вперёд и шутливо кланяется.
- Постойте, - неожиданно доходит до меня, - а президент у вас есть?
Они переглядываются между собой с выражением лиц, типа «Ох, и балбес».
- Есть, - отвечает магистр, - но он постоянно на наркоте, ему не до государственных проблем.
- Приходится весь груз ответственности брать на себя, - притворно вздыхая, продолжает маньяк-премьер.
- В первую очередь, - слушаем мы предвыборную программу, - будет введена смертная казнь за нарушение общественного порядка. Полицию вооружим огнестрельным оружием, армию обучат приглашенные инструкторы. А потом… Потом весь мир вздрогнет, когда мы явим свою мощь.

Во взгляде магистра пляшут нездоровые огоньки безумия. То ли он реально болен, то ли жажда всевластия заразна, но сейчас перед нами стоят два реальных психа.
Премьер кладет своему собрату по психозу руку на плечо. Сжимает пальцы до побелевших костяшек, заставляя умерить пыл, и говорит тоном, которым разговаривают с детьми:
- Нам пора. Газ сделает своё дело, а тела останутся здесь навечно.

И они уже поворачиваются, чтобы выйти и закрыть за собою дверь, впустив внутрь убивающий газ. Но в проеме двери молчаливым столбиком стоит Светлана. До этого она скрывалась в полутьме, и я не мог её толком разглядеть, а сейчас, сделав шаг вперед, она стоит прямо в проёме, расставив ноги в форменных берцах и заложив руки за спину. Стоит и внимательно слушает всё то, что ей и нам отсыпают от щедрот своих люди при власти.
- Вы арестованы, - подаёт она, наконец, голос, - вы арестованы именем народа.

Я невольно расплываюсь в улыбке. Сильна, красотка, ничего не скажешь. Михаил же, увидев сестру, и вовсе едва не расплакался.
- Как ты сюда попала? – удивлённо спрашивает премьер. – На входе стоит моя личная гвардия, ей дан приказ никого не пускать.
- Гвардия, - фыркает Светлана, - экспериментальные образцы надо сначала проверять на мышках, господин бывший премьер-министр. Тот препарат, которым вы накачали своих гвардейцев, чтобы они не испытывали никаких чувств, имеет сильное побочное действие. Ваши игрушки сломались, и сейчас пускают слюни изо рта. В их мозгах разорвались все нейронные связи.

Магистр делает угрожающий шаг навстречу, но блондинка поднимает руку, вызывая этим жестом из полутьмы всё свое верное отделение, давшее когда-то присягу своему народу.

Ребята в форме с шевронами выступают вперёд, держа излучателе наготове.
- Ну что ж, - спокойно произносит бывший премьер, - надо признать, что сейчас вы победили. Ваши условия, сударыня?

Нас освобождают от верёвок. Михаил сразу бросается к сестре, пытаясь сбивчиво оправдаться. Она за нами всё-таки вернулась, но нас, естественно, не нашла. Обнаружила лишь следы от джипов и отпечатки собачьих лап на поляне. В полиции псов, натасканных на поиск и уничтожение, не держали, отсюда Светлана сделала вывод, что нас стоит искать в резиденции премьера.
- Это бесполезно, - сообщает магистр, когда его связывают нашими же верёвками, - все переходы уничтожены. Им никогда отсюда не уйти.
- Посмотрим, - отрезает блондинка.
Нас выводят наружу.

***
Здесь удивительно чистый воздух. Видимо, потому что не дымят моторы авто и трубы заводов. И высокое небо. И яркие звёзды. Нам в руки суют бутылки с водой и говорят, что надо выпить всё, чтобы вывести из организма ту отраву, которой в нас пульнули сломавшиеся гвардейцы.
А парни в форме хлопают нас по плечам и говорят, что мы хорошо держались. И что сейчас всё позади, потому что стихийный народный бунт идёт на убыль. А президента вывели из наркотического дурмана, и сейчас он сидит у себя в кабинете, ошалевая от происходящего и пытаясь как-то наладить диалог с обществом.

Вот только я этого не слышу. Это Клименко тусуется среди родственных душ и наслаждается вниманием к своей персоне.
А мы со Светланой просто стоим друг напротив друга, и я держу в своих ладонях её тонкие, нервные пальцы.
- Спасибо, - наконец, говорю я. – За всё. За то, что спасла однажды, и за то, что спасла сейчас.
- Это просто моя работа, капитан, - отчаянно смущаясь, отвечает она.
И она права! Это наша работа – спасать людей и защищать свой мир.
Нам катастрофически перестаёт хватать воздуха, а окружающее пространство неумолимо сжимается до предела. Того предела, на котором находимся лишь мы. Там, за чертой, пропадают все звуки, когда наши лица сближаются, черты сливаются, а дыхание становится общим на двоих.

Но внезапно круг нашего одиночества взламывается, когда рядом появляется взволнованный Михаил с бледным лицом и одним словом:
- Папа!

Словом, пока мы все тут праздновали свою маленькую победу, мальчишка успел сгонять домой на одном из припаркованных к обочине авто.
Светлана тут же меняется в лице и отстраняется от меня. Раздаёт отрывистые команды своей бригаде, и мы все запрыгиваем в служебный автобус.

***

Профессор-очкарик лежит посреди гостиной. Он пока жив, но колотая рана в боку говорит о том, что осталось ему недолго. Михаил всхлипывает рядом и постоянно причитает, виня во всём себя. Светлана деловито звонит в Скорую, но отец делает ей знак отмены. Я немало повидал таких ран на своём веку, Скорая от них не спасает.
Учёный с трудом поднимается, опираясь на сына, делает глубокий вдох и начинает свою исповедь:
- Я мечтал об обмене опытом. Мы могли дать вам формулу термояда, а вы могли научить нас радоваться жизни. Мы давно забыли, как это делать. Сочинять музыку, писать стихи, рисовать на асфальте. Нам давно ничего не хочется так, чтобы звенела душа. Все наши желания, кроме похоти, изначально просчитаны и удовлетворяются строго по графику. Хочешь украсть – сначала заплати налоги, и потом иди и воруй. Хочешь убить – зарегистрируйся и иди убивать.

Профессор делает судорожный вдох, Светлана заботливо вытирает пот у него со лба.

- В подвале, - продолжает учёный слабеющим голосом, - находится не просто переход между мирами. Я разгадал загадку вашего Гёделя и смог подчинить время. Этот переход – переход во времени и пространстве, о нём никто не знает. Всё зависит от источника энергии. Мой дом отключили от всех реакторов, но Михаил знает, где хранится дизельный генератор с полным баком топлива. Если возвращаться в текущее время, энергии перехода хватит на две минуты. Если в недавнее прошлое – то лишь на минуту.

Старик падает на руки сына. Михаил бледнеет и закусывает губы.
- Держись, - говорю я, - ты сейчас единственный мужчина в семье.
Он смотрит на меня с благодарностью. И пока Светлана, отвернувшись к окну, вытирает немые слёзы, брат её спускается в подвал, где находится наше спасение.
Из угла выволакивает на свет допотопный генератор с расплывшейся на боку надписью «CARVER PPG», подбегает к пульту и начинает лихорадочно щёлкать по клавишам.

Клименко тут же подскакивает к аппарату и чуть ли его не обнюхивает.
- О, - радостно кричит он, - ручной стартёр, я такой на дачу хотел купить, но нам премию тогда не дали.

По ступенькам спускается успокоившаяся Светлана. О её недавней слабости говорят только горящие щёки, шмыгающий нос и покрасневшие глаза. Нам нечего сказать друг другу. Нам нечего дать друг другу. Всё, что могли, мы сказали тогда – на пределе, когда вдыхали дыхание друг друга. А сейчас я просто уйду, а она просто останется. Потому что… Потому что мы присягали разным народам.

Прямо на глазах распахивается серебристая дверь, и запах озона разливается вокруг.
В колыхающемся прямоугольнике мы видим отражение чьего-то телевизора с прямым эфиром из нашей Госдумы.
-Я принял решение…. – говорит президент.
- В прошлое, - кричим мы с Клименко.
И Михаил согласно кивает, сосредоточившись на кнопках пульта.

***

- Ну, давай, ублюдок, выходи, - шепчу я, передёргивая затвор ПМ, - больше я не промахнусь.
И он выходит…

Это уже получается настоящий роман о попаданцах). Главные герои проходят все этапы приключений в подобных историях, от самых низов до спасителя мира). Приятно что приключение это произошло не в прошлое, не в мир фэнтези, а в утопический мир с его необычным устройством.
И мне кажется что Енотик на его страницах старается отрефлексировать происходящее в нашем родном мире: близость третьей мировой, авторитарная власть, рост преступности и так далее. Жаль что любовная линия со Светланой не получила продолжения и в целом жаль что не показали как герои смотрят на наш мир после идеального. Интересно посмотреть как измениломь их мировоззрения.
В целом история понравилась, хотя я всё же ждал что история про маньяка станет аналогом сериала "Фишер".)
Буду ждать новых историй с этими героями.)